«Езус, Мария! А что, если Филибер и впрямь прислал мне письмо? Продиктовал писцу, тому же Киприану, например. О господи, что я наделала!»

Весь день и всю ночь Мадленка провела в немыслимых терзаниях; однако первое, что она увидела, войдя в понедельник в зал суда, был тот самый неизвестный, одетый в монашеское платье и сидевший возле паскудника-аббата. Заметив ее, неизвестный, казалось, немного смутился.

— Это он! — заверещала Мадленка. — Тот, который приходил ко мне!

— Успокойся, Магдалена, — молвил епископ Флориан с легкой улыбкой, — он не от крестоносцев.

Мы вынуждены были послать его к тебе, чтобы узнать, была ли ты с нами до конца откровенна или нет. Теперь мы знаем, что ты говорила правду. Надеюсь, ты не в обиде на нас, ведь так? Если ты не солгала нам, тебе нечего бояться.

Однако подлости подобного рода были выше понимания Мадленки. Она села на свое место и до конца заседания не поднимала глаз, мысленно вознося богу самые жаркие молитвы за то, что Филибер не умел писать и что она об этом знала."

"«А если бы я не знала или если бы он разумел грамоте, то я взяла бы это треклятое письмо и… и был бы мне конец.

 — По спине Мадленки заструился холодный пот. — Нет, этих людей надо остерегаться. Слава богу, вчера они не поймали меня; но сегодня им может прийти в голову что-то новое, и поэтому мне не следует расслабляться. Никому нельзя верить».

— Итак, я напоминаю вам, — сказал епископ, — что мы снова собрались здесь, дабы установить степень вины Соболевской Магдалены Марии в прискорбных событиях, которые…

Глава восьмая,

в которой Мадленка встречается с прокаженным

На третьей неделе разбирательств Мадленку, наконец, оставили в покое, поняв, очевидно, что больше из нее ничего не вытянуть, и вплотную занялись другими свидетелями.

Снова вызвали слугу Дезидерия, с которым она много общалась в первое свое пребывание в Диковском, пана Соболевского, подтвердившего причину, по которой Мадленку отправили в монастырь, ксендза Белецкого, горячо утверждавшего, что его прихожанка не способна на злодеяния, которые ей приписывают; за ними настала очередь самого Августа. Его показания Мадленку, мягко говоря, удивили.

Он заявил, что застал ее в комнате, где лежало два тела; однако он утверждал, что она не прикасалась к мизерикордии в теле княгини и что он тем более не видел, чтобы она пыталась вырвать оружие из раны.

Он противоречил сам себе, потому что в прошлый раз заявил, что ее рука лежала на рукояти, и это было правдой.

Епископ засыпал его градом вопросов, но Август утверждал, что теперь он вспомнил точно, и даже аббату Сильвестру не удалось сбить его с толку. Мадленка терялась в догадках, зачем он лжет, но она не могла не признать, что ложь эта ей на руку.