— Люди так глупы и смешны, — продолжала литвинка, вздохнув, — а я, слабая женщина, тешу свое самолюбие, управляя ими. Нет пределов моей власти! — нараспев проговорила она.

«Ну это ты, положим, врешь», — с обидой думала Мадленка.

Однако она ошиблась. Анджелика всегда добивалась своего, пользуясь, как вскоре заметила зоркая Мадленка, одной и той же хитрой уловкой. Всем без исключения своим кавалерам коварная литвинка говорила одно и то же свои низким, чувственным голосом с едва уловимым акцентом:

— Я никого не люблю, и тебя тоже, хотя ты мог бы разбудить во мне страсть.

Сделай так, чтобы я полюбила тебя.

И шляхтич, какого бы высокого рождения он ни был, после этих слов из кожи вон лез, чтобы угодить ей и доказать, что он не то что прочие и она не прогадает, выбрав именно его; и поклонники сыпались к ее ногам десятками, как перезрелые груши.

«Лгунья, лицемерка, ведьма, вяленая рыба!» — думала Мадленка. Но даже она не обманывалась насчет того, что в ней говорит самая обыкновенная зависть. Хоть она сама и держалась начеку, ей было трудно не поддаться обаянию этой странной девушки, которая вертела людьми, как хотела.

Услышав, например, что Мадленке нравится ее изумрудное ожерелье, Анджелика изъявила готовность немедленно подарить его, и когда Мадленка отказалась (один только бог знает, чего ей стоило удержаться от соблазна), казалась искренне огорченной. Мадленка не представляла, для чего Анджелике вдруг понадобилось завоевывать ее расположение, — из одного тщеславия, наверное, — но она предпочитала не верить даже самым дружеским знакам с ее стороны.

Как Анджелика при таких успехах у мужчин до сих пор не вышла замуж — остается загадкой.

Мадленка считала, что та нацелилась на самого князя Диковского, который, однако же, не спешил уронить себя подобным мезальянсом. Сама же Анджелика говорила, что ни один человек на свете не заменит ей ее друга, который когда-то подарил ей ручного горностая."

"— Ах, что это был за человек! — восклицала она, картинно воздевая руки. — Умнее, красивее и храбрее его я не встречала никого в целом свете.

«Однако он и впрямь был умен, ежели сбежал от тебя, сударыня моя», — язвительно думала Мадленка.

Впрочем, она успела даже немного привязаться к горностаю, который был забавнее любой собаки. Правда, он, как и прежде, никого, кроме хозяйки, к себе не подпускал, зато выяснилось, что он умеет делать всякие занятные штуки: тушить свечи, например, или находить спрятанные предметы. Еще он по шагам за дверью мог определить, кто идет, и по-разному реагировал на гостей.

Ручной горностай казался разумнее всякого другого зверя, и Мадленка с любопытством смотрела, как литвинка играет с ним.