Она открыла, что язычок пламени — багровый и, если внимательнее приглядеться, раздвоенный. Огонек набухает, ослепительно вспыхивает, затем становится уже, тянется вверх и тихо оседает, прежде чем разгореться снова.

«Надо же, — думала потрясенная Мадленка, — а я никогда прежде этого не замечала!»

Как-то к ней в покои заглянула Анджелика, по счастью, без своего проклятого горностая. Анджелика объявила, что все знает о суде и не верит, что она в чем-либо виновата. Это были именно те слова, которых так жаждала Мадленка, и когда литвинка с загадочной улыбкой пригласила ее бывать у себя, она, поколебавшись, согласилась.

Разумеется, Анджелика была вовсе не тем человеком, который мог сказать подобное от чистого сердца, и именно поэтому Мадленке было особенно интересно узнать, чем же вызвано ее сочувствие. Кроме того, так как она не сомневалась, что литвинка каким-то загадочным образом связана с происшедшим, Мадленке не терпелось разобраться, какова роль красавицы во всем этом.

Могло быть и так, конечно, что Анджелика не имеет никакого отношения к четкам настоятельницы, ни с того ни с сего оказавшимся у ее служанки, а ее внезапно вспыхнувшее расположение к Мадленке объясняется простой прихотью и еще тем, что литвинка, навроде кошек, ластится только к тем, кто не хочет ее вовсе знать.

Все могло быть — но все ведь могло быть и иначе, а Мадленка не довольствовалась полуправдой. Ей нужно было знать, причем знать наверняка.

В покоях Анджелики Мадленка увидела ту самую старую ведьму, о которой ей в свое время говорил Дезидерий. Это была старуха ростом с ребенка и темным лицом, опутанным сетью морщин и цветом схожим с печеным яблоком. Старуха поглядела на Мадленку, и та, хотя предыдущие события и научили ее владеть собой и не выдавать своих чувств, внутренне затрепетала.

Прошамкав что-то по-литовски, старуха удалилась.

— Это моя служанка, которая была кормилицей еще у моей матери, — весело сообщила Анджелика. — Ей лет сто, наверное, она ужасно старая и полоумная, но я ее терплю — очень уж много она для меня сделала.

Мадленка не пробыла в покоях Анджелики и пяти минут, когда той принесли записку от князя. Прочитав ее, Анджелика запрокинула голову и звонко расхохоталась.

— Представь, он называет меня «владычицей своего сердца»!

Мадленка подумала, что если бы князь Доминик или кто-то, хоть вполовину такой же красивый, как он, назвал ее владычицей своего сердца, она бы тоже обрадовалась, но несколько иначе. Лично она не находила в литвинке ничего привлекательного, но большинство мужчин, очевидно, думало иначе, и Мадленке любопытно было понять, почему. Совсем недавно при дворе двое благородных шляхтичей порубали друг друга до смерти на саблях, поссорившись из-за панны Анджелики.