Те деньги, что каждый месяц переводит на открытый для нас счет Аркадий Иванович, мы не трогаем. Это было бы уже слишком.  Достаточно того, что он дал нам крышу над головой. Продавать квартиру в родном городе было некогда и страшно, папа наспех собрал одежду и все. Паника была нешуточная - в связи с теми убийствами, угрозой мне. Еще пару раз он ездил за нужными вещами, но в основном здесь уже было все необходимое – мебель, посуда, даже постельное белье и полотенца. И мы так хорошо жили, оказывается, до сих пор…

Уложив дочку спать, я прошлась по дому. Небольшой – всего три комнаты, открытая веранда и кухня с санузлом рядом с ней. Во дворе – летний душ, кабинка уличного туалета в дальнем конце сада и летняя кухня – это здесь принято. Под деревьями в саду, возле летней кухни – стол и две лавки, качели свисают со старой груши. Вот и все, что есть из построек.

Мелкая спит, а я, нарезав винограда, сижу возле открытого окна. Теперь мысли крутятся вокруг Ярослава. Он очень повзрослел, плечи раздались вширь, развернулись как-то. Или это последствия занятий на модных тренажерах? Одет в майку без рукавов и белые шорты. Его девушка – как зеркальное отражение. Блондинка с хвостом на макушке.

Я пытаюсь вспомнить что-то о наших встречах, его признаниях, но опять думаю о Веллимире. Мне и сейчас тяжело без него, а тогда было почти невыносимо. Это было страшное время - с возвращающимися раз за разом приступами жуткой тоски, почти полным упадком сил, угрозой гибели еще не родившегося ребенка... Я пропадала без него. За это время уже тысячи раз вспомнила каждое его слово, крепко заложив его в свою память. Я сто раз пожалела, что не поцеловала его еще там, в машине. Тогда у нас было бы больше времени, а может, все вообще было бы по-другому и он бы жил. Я умирала от чувства вины из-за этого, пока папа не вырвал у меня причину очередных страданий. И объяснил, что я просто не могла поцеловать совершенно незнакомого мужчину, не тот человек и именно потому, что я такая, я и подошла ему, и полюбилась.

Еще я прокручивала в памяти тысячи раз, запоминая и оплакивая, наши дни и ночи. Их было мало, так мало, что я вытаскивала из памяти все, что тогда в состоянии была запомнить. Уточняла эти воспоминания, утверждала их и тоже укладывала в закрома памяти, чтобы вынимать их оттуда иногда, и сначала плакать и страдать над ними, потом тосковать, потом печалиться, а сейчас – вспоминать с мечтательной улыбкой, завидуя сама себе, как сильно, немыслимо просто он любил меня.

Самое обидное, что у меня не было ни одной фотографии мужа, и я не представляла, что скажу когда-нибудь дочери об этом. А с другой стороны, если бы она была… ничего больнее, чем смотреть на нее, я не могла сейчас и представить."

"Время лечит, это точно. Это я знала по себе.