И как актер тоже, во всех его ролях – от молодого авантюриста в «Мэвэрике», до убитого горем отца в «Патриоте». Я уже видела, что стоящий передо мной мужчина выше, плотнее артиста, но сходство было колоссальным. Он, видимо, немало времени потратил на то, чтобы научиться копировать полную немыслимого обаяния улыбку Гибсона – озорную, немного печальную и неуверенную иногда. Его живую мимику, жесты. Это должно было беспроигрышно действовать на женщин, и он не мог не пользоваться этим своим сходством.

Я, в конце концов, ожила, заохала, даже потрогала зачем-то его рукав. Мужчины веселились... Потом нас пригласили к столу обедать. Это было приятное застолье, с легким вином и разговорами. Интересно, что Дария тоже принимала живое участие, успевая не только переводить. Я часто возвращалась взглядом к Алессио, а он специально для меня повторял что-то из ужимок героев Гибсона, вызывая наши улыбки. В общем, предсказуемая женская реакция. По идее, это должно было скоро попустить, поражаться этому сходству долго было невозможно, но вот любоваться лицом своего кумира мне никто не мог помешать.

Потом мне устроили экскурсию по залу, увешанному множеством картин, провели по коридорам и даже спальням. От меня требовалось только слушать, и я слушала. Нельзя сказать, что мне все нравилось, но порой истории, связанные с картинами или их приобретением, были увлекательнее самих сюжетов на полотнах. Я не заводила разговор о том рисунке, раз сам он не счел нужным ответить на ту просьбу моего «мужа». Но очень надеялась, что все-таки увижу его.

ГЛАВА 20

Рисунок показали мне неожиданным образом, когда мы сидели в холле, ожидая ужин. С бокалами аперитива в руках – чего-то невыносимо горького, приторно-сладкого и невкусного, мы сидели в креслах, когда тот водитель внес мольберт, укрытый тканью. Антонио встал с кресла и попросил внимания.

Ткань упала, открывая рисунок. Я замерла, вглядываясь в него. Это был, действительно -  просто набросок. Маэстро немного, очевидно, добавил потом к тому, что успел нарисовать на выставке. И я, вглядываясь в женщину, изображенную на нем, начинала понимать, что во мне особенного, отличающего от других. Это было предсказуемо. Он увидел во мне, в моих движениях ту самую грацию, изысканность и пластику движений, присущие всем иномирцам. И подчеркнул ее, выставив напоказ.

У женщины на рисунке лицо было узнаваемо, но все-таки не закончено, а вот контуры тела, почти не укрытого на его рисунке одеждой  (платье было только обозначено штрихами), линии рук, скрещенных лодыжек… Это было прописано подробно и умело. Чистые, изысканные линии руки, длинные тонкие пальцы, изящная кисть,  небольшая ступня, изогнутая подъемом каблука… это было красиво.