Обидно ему стало, что его человек стал повинен, что он слово свое сдержать не смог.

– Баба с возу, кобыле легче, – отмахнулся Мишка, успокаиваясь.

– Ты вот чего, – сменил тему урядник, – снаряди одну обойму гильзами под наш патрон и с утра вместе с винтовкой ко мне занеси. Я дежурному сейчас скажу, чтоб выдал.

– Не надо. Вы ж сами мне полный допуск в оружейку дали. Вот и возьму, – напомнил Мишка.

– Добро. Утром ждать тебя стану, – кивнул урядник и, не прощаясь, протиснулся в дверь.

Закончив уборку, Мишка запер мастерскую и, попрощавшись с дежурным, вышел из здания участка.

Легкий морозец пощипывал щеки, а снег под ногами тихо поскрипывал. Сойдя с крыльца, парень сделал глубокий вздох и, вскинув голову, засмотрелся. Небо было чернильно-бездонным, и только яркие звезды загадочно подмигивали обитателям планеты. Залюбовавшись, Мишка не заметил, как из-за угла вывернули сани, ехавшие от станции.

Опомнился он, когда лошадь, фыркнув, остановилась рядом с ним, и кучер, не удержавшись, из чистого озорства попытался огреть его кнутом. Одним движением подставив левое предплечье под кнут, парень дождался, когда веревка обовьется вокруг руки и, перехватив ее, резко дернул на себя, одновременно выхватывая нож.

Не ожидавший такой выходки кучер сунулся с козел, и клинок парня прижался к его шее.

– Прирезать тебя, скотина? – зашипел Мишка так, что даже лошадь притихла.

– Прости, бога ради, – испуганно захрипел кучер. – Бес попутал. Думал, пьяный ты. Стоишь, в небо пялишься. Прости. Не губи.

– Миша, что там у тебя? – раздался голос дежурного с крыльца.

– Да вот, вздумал дурень меня кнутом огреть, – ответил парень, жестко усмехнувшись.

 – Теперь думаю, то ли глотку ему перехватить, а то ли просто язык вырезать, чтоб ума прибавилось.

– Дай гляну, – потребовал полицейский, сбегая с крыльца. – Пантелей! Так и знал! Неймется тебе. Никак ухватки старые забыть не можешь? Говорил, нарвешься однажды, вот и выпросил. Теперь моли, чтоб отпустил он душу твою на покаяние. Я Мише не указ.

– Как так-то? Вы ж власть! – шепотом охнул кучер.

– Я рядовой полиции, а он оружейный мастер. Вот и думай."

"В голосе дежурного явно слышалось злорадство. Удивленно покосившись на него, Мишка оскалился и, прижав клинок к жилистой шее покрепче, спросил:

– А может, ему уши обрезать? И не смертельно, и каждому дураку видно станет.

– Прости, вьюнош! – завопил кучер, боясь пошевелиться. – Христом Богом молю, прости! Отслужу.

– Своим скажешь, узнаю, что кого кнутом огрели, порешу. Пшел отсюда, – прорычал Мишка, отшвыривая его.

– Однако и нравы у вас тут, – раздался мужской голос, и Мишка, убирая нож в ножны, развернулся, спокойно отвечая:

– Места каторжные. Станешь клювом щелкать, разом съедят.