И глубочайшей любви, вины и обиды!

— Трис… — хриплым голосом произнёс он. — Это ты? Ты вернула лицо?

Поборов нерешительность, я подняла голову и взглянула ему в глаза.

— Я, Генри… Я… Только не говори, что не узнал меня раньше!

— Трис… — Лицо паладина выражало волнение, не меньшее, чем то, что горело у меня в груди.

Я поднялась на ноги, по-прежнему выдерживая шаг, разделяющий нас.

— Скажи мне только одно, Генри, — оборвала его. — Ты ведь знал с самого начала, кто я. Почему не сказал?

Глаза паладина засеребрились искрами. Он неуверенно взмахнул руками.

— Да, я сразу узнал. Не мог не узнать. Но ты приняла монашество, — глухо произнёс он. — Я не хотел тебя отпускать, не в этот раз! Я не имел на тебя права, но решил: так будет лучше для нас, если я удержу тебя. Я не хотел причинить тебе боль. Веришь мне?

Генри протянул руки, но я оттолкнула его, увернулась от прикосновений.

— Не прикасайся! Не имеешь права!

— Трис! Я молчал, потому что хотел защитить тебя от Тёмного! — стиснул зубы Генри. — Я уверен, кто-то из близких предал тебя и передал ему!

— Да, твой дядя! — выпалила я."

"— Нет, его лишь использовали, — прошипел паладин. — Тут замешан кто-то, кто знал про твой огонь! Про твою магию!

Самуэль и отец с нарастающим напряжением глядели на нас, переводя взгляд то на меня, то на паладина.

— О чём вы говорите, Генрих?! — строго спросил король.

Пока Генри подбирал слова, я опередила:

— Он воспользовался тем, что я потеряла память и бессовестно трахал меня! Держал у себя дома в Вейгарде в полном неведении, кто я!

— Генрих, как ты мог?! — рявкнул король. — Она же монахиня!

Генри беззвучно выругался и опустил голову. Разъярённый вид отца меня не на шутку испугал, и возникло желание заступиться за паладина. Всё же, я участвовала в этом добровольно.

С желанием.

И с удовольствием.

— Папа, не надо. Он бы погиб, если бы не сделал этого!

— Он ведь носил траур! Проклятье Салаира, Генрих!

— Но я ведь не была мертва…

— Только это и может служить оправданием тебе, Генри, — отец повернулся к паладину, но тот всё ещё не поднимал смиренно опущенной головы перед королём.

— Наставник! — выкрикнул Самуэль. — За оскорблённую честь сестры-монахини я вызываю тебя на дуэль!

— Не надо, Сэм, — фыркнула я. — Я прощу ему обман. Но пусть уходит. Уходи, Генри, слышишь!

— Трис, — Генрих поднял голову, шагнул ближе и вновь потянул ко мне руки, предлагая примириться.

Я отпрыгнула. Избавить его от обвинений в посягательстве на мою честь — это одно, а совсем-совсем простить — совсем другое! Мне было больно! Слишком больно оттого, что любимый мужчина обманул меня! Позволил мне обманываться!

Король подал знак паладину уйти. Генри заискрил глазами, сильнее сжимая челюсти от негодования. Казалось, воздух от напряжения сейчас закипит.