Эми, казалось, вернулась к своему колоритному «я», или же очень хорошо скрывала свое горе. Она не сказала мне ни слова о Броке, хотя с обеих сторон было больше, чем несколько многозначительных взглядов. Я видела, как он утаскивал ее для более чем нескольких напряженных разговоров.

Возможно, она думала, что я буду ее осуждать, поэтому молчала в тряпочку, а я не хотела настаивать. И я бы не стала ее осуждать, она заслуживала счастья, с кем бы оно ни было. А еще я поняла, что она так мне и не сказала, кого выбрала, прежде чем все полетело к чертовой матери.

Над моим счастьем все еще висело темное облако. Порой, занимаясь обычными делами, например, готовя ужин, ко мне подкрадывалась боль от потери Йена, пронзая ударом ножа. Иногда это длилось мгновение, иногда я изо всех сил старалась дожить до конца дня.

Я постоянно разговаривала с родителями. Они были заняты, всегда что-то делали, куда-то ходили, но они вели битву. Это слышалось по срывающемуся голосу мамы или слишком хриплому голосу отца. Я все ждала, когда станет легче, но этого не происходило. Я предположила, что мне просто нужно стать сильнее, и, возможно, воспоминание о Йене не будет причинять такой боли."

"Ребенок был для меня той отрадой, на которой я могла сосредоточиться, с нетерпением ожидая его появления и попеременно сходя от этого с ума. После долгих споров мы с Кейдом решили, что будем жить у него. Мне казалось, я бросаю Эми, мы не прожили в нашем доме и года, но она убедила меня, что не возражает.

— Серьезно, Гвен, я люблю тебя, и жить с тобой — это самое лучшее, но я обожаю сладко поспать, так что ты практически делаешь мне одолжение, переезжая с будущим ребенком туда, где мне не придется слышать, как он кричит в два часа ночи, — пошутила она. — И это означает, что нам предстоит очередной ремонт. Надо переделать холостяцкую берлогу Кейда, чтобы она подходила вам с Супсом.

В этом я с ней согласилась. Дом Кейда был хорош и более чем достаточно велик для нас троих, но декор кричал: «одинокий мужчина». Я ожидала от Кейда каких-то возражений на этот счет, но он просто поцеловал меня в макушку и сказал:

— Делай что угодно, чтобы это стало домом для тебя и Булочки. Только не трогай гребаный телевизор.

У нас возник серьезный спор о том, кто платит. Я была более чем счастлива финансировать ремонт, учитывая, что инициатива исходила именно с моей стороны, но, когда я упомянула об этом, Кейд встал в позу.

— Ты моя женщина, и это мой ребенок, я забочусь о вас, ты не заплатишь ни единого гребаного цента, — заявил он за обедом. Я боролась с желанием закатить глаза, не ожидая ничего другого от этого мачо.

— Кейд, это не значит, что у меня нет денег, и я думаю, что ты недооцениваешь мою странную способность тратить. Я могу заплатить. — Даже не знала, почему пыталась спорить.