Как я уже сказал, Хегберт хотел четко расставить все акценты и показать, что искупление и спасение приносят отнюдь не какие-то дурацкие призраки, которые выскакивают из ниоткуда.

Репетиции начались со следующей недели. Они проходили прямо в классе: нас отказались пускать в театр, пока мы не «освоимся» – в частности, не перестанем натыкаться на реквизит. Пятнадцать лет назад, к премьере, его изготовил Тоби Буш, бродяга-рабочий, который порой подрабатывал в театре. Он нигде подолгу не задерживался, потому что за работой непрерывно пил пиво и уже к двум часам дня набирался не на шутку.

В итоге он попадал себе молотком по пальцам по меньшей мере раз в день. Когда это случалось, Тоби швырял молоток и прыгал по мастерской, осыпая руганью весь род человеческий. Успокоившись, он выпивал еще баночку пива, чтобы унять боль, а затем возвращался к работе. Костяшки пальцев у него были размером с каштан – возможно, оттого, что он годами лупил по ним молотком. Никто не решался дать этому типу постоянную работу. Хегберт нанял его лишь потому, что Тоби запросил сущие гроши.

Но священник не позволял ему пить и ругаться, а Тоби решительно не мог работать без столь мощной поддержки.

В итоге реквизит получился если и не совсем уж убогим, то крайне неуклюжим. Со временем вещи начали ломаться, и Хегберт чинил их своими силами. С Библией он, спору нет, управлялся неплохо, а вот с молотком – не очень, поэтому весь реквизит был во вмятинах, ржавые гвозди торчали буквально отовсюду, так что двигаться надо было очень осторожно. Если актеры неловко поворачивались, то цеплялись за гвоздь; либо же предмет падал, оставляя царапины на полу. Через пару лет сцену в Драматическом театре пришлось перекрывать заново; пусть дирекция и не объявила Хегберта персоной нон грата, но взяла с него слово в будущем быть аккуратнее. Это значило, что придется репетировать в классе, пока мы не «освоимся».

К счастью, Хегберт, обремененный своими обязанностями, практически не принимал участия в постановке. Эта задача легла на плечи мисс Гарбер, и она велела разучить роли как можно быстрее. Времени на репетиции отвели меньше, чем обычно: Хегберт не хотел ставить пьесу под самое Рождество, чтобы не «заслонять его истинное значение».

Таким образом, у нас оставалось всего три недели вместо обычных четырех.

Репетиции начинались в три; Джейми знала свою роль в первый же день, что, в общем, было неудивительно. Куда более странным показалось то, что она знала и мою роль, и все остальные тоже. Когда мы репетировали сцену, она даже не заглядывала в текст; я перебирал пачку листов, пытаясь вспомнить, какова моя следующая реплика, а Джейми буквально светилась радостью, как будто ожидала знамения свыше.