– А год какой теперь? – поинтересовался Матвей, пытаясь выудить хоть какие-то крохи информации.

– Так тыща восемьсот девяносто восьмый от Рождества Христова, – вздохнула женщина, утирая слёзы.

«Твою мать! Девятнадцатый век!» – ахнул про себя Матвей, роняя голову на подушку.

Сознание начало медленно мутиться, и спустя минуту парень просто отключился. Похоже, после всех полученных травм психика его просто не выдержала.

В себя Матвей пришёл уже вечером, чувствуя, что тело всё так же отказывается ему подчиняться. Но навалилась очередная беда. Выпитая днём вода настойчиво просилась наружу, а в доме, как назло, никого не было. Понимая, что ещё немного и случится большая неприятность, Матвей собрал все имевшиеся силы и принялся переводить себя в сидячее положение."

"Ухватившись рукой за край лежанки, парень с глухим стоном принялся поднимать торс. Голова взорвалась резкой болью от напряжения, но тело медленно начало приподниматься. С матюгами, слезами и стоном усевшись, Матвей переждал приступ тошноты и принялся спускать с лежанки ноги. Рядом с лежанкой обнаружились кожаные чувяки. Кто их сюда поставил, Матвей не знал, да и не особо в этот момент интересовался. Главное, что не босиком до скворечника во дворе шкандыбать.

Кое-как утвердившись в сидячем положении, Матвей сунул ноги в чувяки и, резко выдохнув, попытался встать. Ноги подогнулись, и он со всего размаху грохнулся на скоблёный дощатый пол. От удара головой он в очередной раз потерял сознание. В себя его привели чьи-то руки и тихое, жалостливое причитание.

– Куда ж ты вскочил, сынок. Едва богу душу не отдал, и всё вскочить норовишь, – тихо причитала Настасья, пытаясь перетащить его обратно на лежанку.

– Погоди, мать. Мне б на двор, – нашёл в себе силы произнести Матвей.

– Ох ты ж господи. Так ты потому и вскочил? – охнула женщина. – Так потерпи чуток, я сейчас горшок принесу.

– Лучше помоги дойти, – упёрся Матвей, который всегда терпеть не мог ощущать себя беспомощным.

– От ведь порода Лютая, – заворчала женщина, помогая ему встать на ноги. – Что не мужик, так упрямее осла будет. Идём уж, горе моё, – бубнила она, помогая ему передвигаться.

Выбравшись на крыльцо, Матвей на минутку остановился и, оглядевшись, растерянно вздохнул. Перед ним было обычное казачье подворье. Крепкий плетень, всякие хозяйственные постройки и белённый всё той же известью дом под соломенной крышей. Добравшись с помощью Настасьи до туалета, Матвей кое-как справил свои житейские дела и, выбравшись из скворечника, замер, пережидая очередной приступ головокружения и тошноты.

– Что, сынок, плохо? – вскинулась женщина.

– Погоди, мать, дай отдышаться, – придержал её Матвей, оглядываясь вокруг.