Для Гагариной захлопнулись все двери, которые она считала оставленными далеко за спиной в этом длинном коридоре, ведущем к залу славы. Ее словно отшвырнуло назад.

Развод – вот лучшая машина времени. Тебя может отбросить в прошлое, где глаза твои еще не сочатся усталостью, а губы сложены в полуулыбку, а не скорбную гримасу. Помолодеешь, снова захочешь петь и танцевать, будешь смеяться над глупыми шутками, как девчонка, и утром думать не о том, чем накормить вечером проголодавшегося и беспомощного, как новорожденный барашек, мужа, а о том, сколько радости принесет грядущий день.

Но может случиться иначе. После развода проснешься старухой. Бездушное зеркало выплеснет тебе в лицо не твои двадцать семь, а на полвека больше. Кто безжалостно проштамповал твои нежные веки серо-коричневыми печатями горя? Кто украл у тебя кусок жизни, ничего не дав взамен?

Олеся в одночасье подурнела так, что ее не узнавали друзья.

Но самое главное – она онемела. Нет, голос остался при ней. Но песни-то у Олеси отобрали.

А кому нужна певица, которой нечего спеть?

Концерты были в один момент отменены. Все передачи и шоу, где Олеся должна была принимать участие, отозвали свои приглашения. У нее не осталось даже возможности зарабатывать на корпоративах: никого не интересовал ее детский репертуар двадцатилетней давности. Все хотели «Принцессу и ковбоя» и «Мое королевство».

Менеджер сбежал. Организатор ее концертов с извиняющейся улыбкой пожал плечами: прости, Леся, но я работаю с Мусатовым.

Всем людям свойственно желание ставить на победившую лошадь. Конечно, альтруисты встречаются везде. Но даже они не станут поддерживать кобылу, сломавшую все четыре ноги.

Через месяц после развода Олеся Гагарина очутилась в полной изоляции.

В это же время тяжело заболела бабушка, и мать металась между дочерью и больной старухой. Опоры рушились одна за другой. Все прежние заповеди потеряли значение. В возникшей пустоте Олеся не знала, за что ей ухватиться.

И тогда на помощь пришла еда.

Поесть Олеся Гагарина любила всегда. Ей приходилось держать себя в руках и жестоко ограничивать. Котлеты? Ни за что! Оладьи? Только у мамы, пару раз в год. Обожаемое сало? Забудь и думать, милая!

Но теперь еда стала единственным другом. Олеся ела то, что так долго запрещала себе, и на короткое время боль отступала.

Общеизвестно, что чудеса – прерогатива волшебников. Но мало кто знает о том, какое чудо может сотворить тарелка жареной картошки. А уж как дивно заглушает душевную боль торт «Наполеон», догадываются лишь те, кто использовал его в тяжелую минуту.

Олеся взялась заедать свое горе всерьез. Она постоянно что-то жевала, и в это время ей было сытно, спокойно и хорошо.