Ну же! Вопросительно приподнимаю бровь, показывая этим жестом, что как не старайся, от моего взгляда совершено ничего не утаить.

— Что у тебя там? — пытаюсь сделать скучающий и совсем незаинтересованный голос, но, как не стараюсь, в нем звенит нетерпение, на что Давид откликается слегка хриплым мягким смехом. Его не надо спрашивать два раза. Давид уже возле меня, а я, блаженно прикрыв глаза, прикасаюсь щекой к тугим лепесткам шикарного букета светло-кремовых свежесрезанных кустовых роз. Они такие красивые! Будто кто-то, совсем не жалея времени, тщательно отбирал бутон за бутоном, следя за тем, чтобы они были схожи не только по цвету, но и по форме.

— Моей красавице, — целует нежно в лоб и я, зардевшись от удовольствия, почти мурлычу, как кошка, объевшаяся сливок. Даже шипы срезаны…

— Ой, спасибо, любимый, — слово ""любимый"" срывается с губ совершенно естественно — как дыхание.

Ощущаю, с какой бешеной скоростью лупит со всей силы мужское сердце под моей ладонью, что расслабленно покоится на широкой груди Давида, обтянутой приятной белой тканью рубашки. Я даже не думала, что такое простое слово, как «любимый» может настолько сильно взволновать Давида.

Мгновенное раскаяние пронзает острой ядовитой стрелой, заставляя отложить букет чуть поодаль от себя на диванчик, и нежно запустить пальцы в прохладные шелковистые пряди волос будущего мужа. Как же редко я дарю ему тепло и ласку, что незначительное внимание так действует на жениха…

Словно не доверяя услышанному, Давид отстраняется и осторожно смотрит на меня своими невозможно тёмными глазами. Я в свою очередь, занята тем, что зачаровано рассматриваю янтарные крапинки вокруг его зрачка.

И как я раньше не замечала всей красоты карих глаз?! Никакие синие или зеленые и рядом не стоят!

— Как ты меня назвала? — бархатный баритон, касаясь слуха, будто ласкает, посылая миллиард мурашек от запястий до предплечий, от чего я прикусываю нижнюю губу.

Взгляд Давида тут же вспыхивает такой дикой жаждой, что сердце замирает, словно подорванное на мине, а затем, пропустив несколько толчков, бросается вскачь.

— Любимый… — повторяю послушно, разглядывая смущено волевое лицо из-под длинных ресниц, лаская при этом кончиками пальцев скулу Давида, слегка колючую от черной однодневной щетины.

 — Любимый, — вновь произношу с придыханием, задавая тон древней, как сам мир, игре между мужчиной и женщиной.

Мощная грудная клетка начинает вздыматься быстрее. В глазах жениха появляется самый настоящий ураган, когда он скользит взглядом по моим тонким чертам лица, пока полностью не сосредотачивается на слегка приоткрытых губах.

— Твои губы — это просто ловушка для грешника, Мирьям, — голос Давида становится низким и таким глубоким.