Теперь она глядела мимо, на подоконник, где растопырилась эуфорбия спленденс — эуфорбия великолепная: переплетение колючих ветвей с алыми цветками — точно капли крови на терновом венце. Дома за шипы цеплялась штора, и потому «великолепная» перекочевала сюда, в кабинет. В ней смешивались красота и жестокость — нечто средневековое. Кажется, Шахиня черпала мужество в этом энергичном растении и обращалась к нему:

— Накануне арестов… все сидели на террасе. Мы тогда жили на даче. Шутиков приехал прямо от ревизора, очень не в себе… Он хотел идти с повинной… На него кричали, на кухне было слышно. Потом там утихли, я понесла им выпить и закусить. Получилось случайно, потому что я не сразу вошла… остановилась в коридоре, чтобы состроить улыбку… я их не любила — этот Преображенский, Волков…

Она задохнулась. Знаменский не торопил.

— Все были на террасе, а рядом в комнате муж… он разговаривал о Шутикове. Слышу: «Другого выхода нет. Даже времени нет. Придется его убрать».

— Кому он это говорил?

— Не знаю… Мне стало плохо, я пошла обратно на кухню… вызвали врача.

— Шахову известно, что вы слышали?

— Нет. Потом его арестовали.

Не собиралась она разводиться. Носила в Бутырку вкусности с рынка. Но вот поди ж ты — в каком-то коридорчике души полузабытая совесть брала свое.

— А как удалось вытащить его из дела?

— Понятия не имею.

— Даже не подозреваете, кто мог это организовать?

Последние колебания — и:

— Один раз мелькнуло прозвище Черный Маклер.

— Туманно… Шахов не догадывается о ваших подозрениях? Будьте осторожны. Если он способен ликвидировать Шутикова, то…

Шахиня резко встала и выпрямилась с оскорбленным видом, к ней мигом вернулась ее величавость.

— Меня?!

«Я пал в ее глазах: ляпнул сущую нелепицу, ведь муж ее обожает».

— Вы все-таки поостерегитесь. На всякий случай — мой телефон.

Она не взяла…

13

Ну и что мы имеем? Моральную победу, а еще? Он набрал внутренний номер.

— Иван Тимофеич, Знаменский приветствует. Вам говорит что-нибудь кличка Черный Маклер?

Этот старик числится при архиве и служит живым справочником. Дивный старик!"

"Беседы о Черном Маклере увлекли Знаменского и Ивана Тимофеевича на много десятилетий назад. После работы они застревали в маленькой комнатке (тоже с диваном) и при свете настольной лампы ворошили и ворошили былое. Рекордный срок прослужил Иван Тимофеевич в угрозыске — сорок пять лет. Болел дважды — один раз до войны, другой раз после, оба раза из-за ранений при задержании. Был неопределимого возраста, сухощав и незапоминаем — идеальное свойство для оперативника.

В любой хорошо организованной криминалистической службе есть такой пожилой, а то и совсем престарелый человек, к которому обращаются только при крайней нужде.