– ишемический инсульт"".

Внезапно мне стало страшно. Наверное, родственники Ковальского и Ребрикова получили в свое время официальные извещения с краткой информацией «Пропал без вести»."

"Увидеть подобную бумажку было намного хуже, чем стать обладателем похоронки. В нашем дворе жила тихая, серая, как осенний зайчик, Анна Михайловна. Тетя Нюра, как звали ее мы, дети, даже в семидесятые годы надеялась на то, что ее муж, Тихон Степанович, жив.

– Мне же не приносили похоронку, – с обескураживающей наивностью и робкой надеждой говорила она всем, – а «пропал без вести» – это еще не смерть. Может, и ходит где по свету мой Тишенька.

Вполне вероятно, что родственники Тадеуша и Ивана тоже долго ждали своих мужчин, надеялись, никто и не предполагал, что их замучили в лагере Горнгольц.

– Значит, ты тут смотри все тихонько, – велела Света, – я к себе пойду. Времени тебе до девяти утра. В десять архив открывается. Если вдруг понадоблюсь, видишь телефон? Наберешь один шестьдесят четыре, я тут же прибегу. Давай, пока.

Кивнув мне, Света нырнула за стеллажи. Я осталась одна в огромном, темном, враждебном помещении, освещенном только слабым светом неяркой лампочки. Вначале стало страшно, но потом я принялась перебирать документы, и испуг отступил, уступив место любопытству.

Вот ведомость продуктов, рядом заявление некоего Гюнтера Рура с просьбой предоставить ему отпуск, затем пожелтевшая бумажка с мелкими буквами: ""Тела двадцати пяти умерших в бараке ""А"" отправлены в крематорий. Список прилагается"". Тут же приколот огромной, совершенно не ржавой скрепкой листок. «Савостин Николай, 1917 г., Тимофеев Константин, 1923 г., Уваров Калистрат, 1901 г., Бжезинский Ян, 1905 г.». Дата смерти у всех несчастных была одна – 1944 год, октябрь, двенадцатое число.

Чего только не сохранили немцы! Сведения о белье и счета за электричество, списки заключенных, доносы тех, кто в надежде на лишний кусок хлеба сообщал сведения о своих товарищах, переписку с вышестоящим руководством рейха… Не было только никаких сведений о сути медицинских экспериментов. Можно было понять, что Горнгольц представлял собой огромную больницу, потому что в одной из папок лежала куча накладных на лекарственные средства, названия которых мне ни о чем не говорили, да и написаны они были по-латыни, но истории болезни, детальные описания медицинских экспериментов отсутствовали! В конце концов, это главные бумаги Горнгольца, ведь именно ради науки создавался концлагерь. Так где этот архив? Может, его передали в Министерство здравоохранения? Или отдали советским ученым, работавшим над аналогичными проблемами? Кстати, что изучали в концлагере?

Ответ на вопрос обнаружился в третьем ящике.