— Дело, как говорится, не в деньгах, а в их количестве, Фирма ему эти поездки оплачивает, да и сам Максим Вольфович не бедный. На днях по старой дружбе заглядывал ко мне с бутылкой итальянского портвейна. От души вечерок поговорили, что называется, о бурных днях Кавказа, о Шиллере, о дружбе, о любви. Порассказывал, как проклятые нами капиталисты живут. Там другая система. Нам бы хоть чуток от них ума перенять. Ну, а насчет стоимости заграничных путешествий говорит, что билет на самолет до Лондона сейчас стоит пятьдесят шесть тысяч. Это еще по-божески. Вот если будет сто тридцать тысяч, тогда летать придется реже."

"— Слушай, Григорьич, а чего это у Виноградова фамилия и имя русские, а отчество вроде как у… претендента на пост российского президента? — заинтересовался Слава.

Донцов, отглотнув из стакана, улыбнулся.

— Наверное, как и у того, мама была русская, а папа — юрист.

— Сколько лет Виноградову?

— Дитя военной поры, по-моему, около пятидесяти.

— После исчезновения супруги не женился?

— Говорит, в ближайшее время не намерен совать голову в семейный хомут. Зачем ему при постоянных командировках жена? Это ж, считай, самая дорогая любовница. Дешевле переночевать с одноразовой молодкой. Заглядывал он недавно сюда с одной чудесницей. Увидела дачу и чуть в осадок не выпала: «Макс! У тебя здесь, ну просто зашибись, как хорошо!»

— Как та «чудесница» выглядит?

— Вылитая Венера Милосская, только что руки целые.

— На какой машине Виноградов ездит?

— На разных. В их фирме, похоже, с машинами дефицита нет. Большей частью на серебристом «Мерседесе» здесь бывает.

— С шофером?

— Нет, всегда сам за рулем.

— А на «Тойоте» не катается?

— Не видел.

Голубев в раздумье помолчал.

— Григорьич, не дает мне покоя коварная мысль. Не могу поверить, что ты случайно сфотографировал улыбающегося парня с Софией Лазаревной.

— Кто тебе сказал, что случайно? Друг мой Слава, у того парнюги на морде лица крупными буквами написано, что он уголовник. Я с восемнадцати лет профессиональный фотограф и давно заметил: у каждого, кто отсидел в колонии несколько лет, вырабатываются приметы уголовной эксцентрики. В жестах пальцев, в мимике, в манере улыбаться. Словом, во всем колония накладывает на человека специфический отпечаток.

— Это я знаю, Григорьич, — не отступал Голубев. — Имею в виду другое. Парень вежливо разговаривал с Виноградовой, а ты его — щелк и на карточку! Зачем?..

— Ну я ж тебе говорил, на всякий случай. Сижу вот здесь, на веранде. Совершенно трезвый. Вижу, к Лазаревне подходит тип явно уголовного содержания. Ну, как его было не запечатлеть, если портрет для иллюстрации уголовной хроники годится? Быстренько взял фотоаппарат с телевиком и, не отходя от кассы, ухватил кадр.