Глаза наполняются влагой, но она быстро моргает и справляется с эмоциями."

"Рассматриваю девчонку, в которую влюбился Данте, и понимаю, почему он на неё запал.

Да она настоящий ангел воплоти.

Кукольное личико. Глаза – два бездонных синих колодца. Очки на пол-лица не портят общего впечатления. Губы пухлые, сочные.

Тоненькая, хрупкая, дунешь, и, кажется, что исчезнет. Напоминает сказочное существо, а не человека.

Волосы тёмные, вьющиеся, острижены до плеч. Кожа белая-белая.

Склоняю голову, рассматривая её внимательнее. Одета в белое трикотажное платье до колен.

На платье бурые пятна. Отмечаю кровь на её шее, щеке и кое-где в волосах.

Она губы поджимает, выражая недовольство, что я так пристально и внимательно разглядываю её. В глазах – гнев и несокрушимый характер.

Бля. Она же грёбаная отличница. Заучка и типичный синий чулок. Правильная девочка. Мамина и папина дочка.

Выбрал же себе Данте головную боль.

Головная боль в одной руке держит влажное полотенце, в другой – небольшое ведро. Видимо, убирает здесь после операции.

– Олег Шведов. Можно просто Олег или Швед, – представляюсь ей.

– Ангелина Геннадьевна, – отвечает она тоном училки. Фамилию не говорит.

– Данте называет её Ангел, – комментирует Крош.

Я хмыкаю.

Кто бы сомневался. Ангел.

Данте и так по жизни ёбнутый, ещё и Ангела себе нашёл.

Ангелина явно злится, дуется, но ничего не говорит. Обходит меня и начинает быстро, но как-то рвано и взволнованно убирать с пола окровавленные бинты, упаковки от шприцов, оттирает с тумбочки кровь.

Я смотрю на неё и вижу, что девчонке страшно. Страшно, если её мужчина не выживет.

Но Данте сильный. Он выкарабкается.

Подхожу к другу с другой стороны кровати, беру его за пальцы. Они горячие, как кипяток. Сжимаю их и говорю:

– Данте, ты не смеешь покидать этот мир раньше меня. Ты слово мне дал. Помнишь? А слово ты держишь всегда, так ведь, друг?

Ангелина шмыгает носом и тихонько плачет. Не может сдерживать себя.

Вздыхаю и подхожу к девчонке.

Поднимаю за плечи с пола и тяну в гостиную.

– Идём, позже всё здесь уберём. Крош, сооруди нам всем чай.

Он уходит на кухню.

Я усаживаю Ангелину на диван, сажусь рядом и говорю как можно бодрее:

– Не бойся, девочка.

Данте – крепкий мужик. Он и не через такое дерьмо проходил. Выживет.

Она снимает очки, трёт глаза, смахивает слёзы и вскидывает голову, смотрит на меня яростно, даже ненавистно и рычит сквозь всхлипы:

– Всё из-за вас! Это вы его сделали бандитом! Вы!

Закатываю глаза и хочу материться долго и заковыристо, но детям лучше не слышать мои ругательства.

Кажется, Данте говорил, что она на последнем курсе какого-то института, или универа, или академии. Не помню. Но она точно давно не ребёнок.