Я смотрела на её смерть, Яна. Я слышала, как хрустнула её шея. Видела, как под ней образуется лужа крови. Знаешь, когда крови много, она, оказывается, имеет такой необычный цвет – не просто тёмный красный, а глянцевый красный.

– Ребёнок погиб… – прошептала я."

"– Да, – усмехнулась она. – Знаешь, сейчас бы я не стала её убивать. Я жалею об этом не потому что мне жаль Катю и ребёнка. Мне жаль, потому что я лишила себя удовольствия наблюдать, как рушатся её розовые мечты. Она бы страдала, когда Швед отобрал бы у неё дочь, и тогда Катька приползла бы ко мне побитой псиной, умоляя о помощи и поддержке. И сейчас я не была бы у него в вечных должниках, а эта сука не стала бы грёбаной мученицей!

Последние слова были пропитаны желчью и ядом. Ненавистью, которая разъедает её изнутри, выжигает всё доброе и хорошее, что может ещё жило когда-то в ней, хотя… у такой как она сучьей дочери вряд ли было что-то доброе в душе. Злая, алчная, с непомерной гордыней тварь.

Мне стало противно просто находиться рядом с ней.

Пользоваться её услугой?

Да на хер она мне нужна!

Мерзкая-мерзкая баба!

Зачем Швед отдал меня этой гадине? Решил проверить?

Сознание тут же наполнилось сомнениями, вопросами, растущим любопытством и желанием понять его поступок.

Если эта тварь больная на всю голову, в чём я ни капли не сомневаюсь, то, что ей стоит убить меня? Или кого-то ещё, приближённого к Шведу?

Почему он доверил ей меня?

Беспечность?

Вера в её искупление?

Ха! Даже я в подобный бред никогда не поверю. Швед подавно.

На ней явно есть поводок. Только что им является? Или кто?

Чем Швед удерживает эту больную?

– Ты смотришь на меня с отвращением, ужасом и одновременно, любопытством, – произнесла Анна насмешливо и поднялась с дивана. – Не бойся, девочка. Я не причиню тебе вреда. Я не причиню вреда никому и ничему, принадлежащему Олегу.

Я смотрю на её прямую спину, на точёную и хрупкую фигуру. На чёрные как смоль волосы и вижу перед собой женщину, которая сама себя загнала в угол. Она сама разрушила свою жизнь, превратила её в руины. Да, она при деньгах и живёт, не зная нужды, но она дико несчастная женщина. И в этом она виновата сама.

– У меня есть сын. Ему шесть лет, – надломлено произносит Анна. – Швед не трогал меня все те годы, не заявил на меня, не пригрозил. Вообще ничего не сказал и не сделал. Просто в тот день он посмотрел мне в глаза, и я без слов всё поняла.

Она обняла себя руками, словно замёрзла.

– Он явился ко мне домой в первый же день выписки из роддома. И с порога заявил: ты должна мне жизнь, Анна. Отныне, всё, что я тебе скажу и прикажу, ты сразу выполнишь. Скажу, нужно убить – ты убьёшь. Скажу украсть – украдёшь. Скажу, встань на четвереньки и лай – ты выполнишь всё беспрекословно. Сделаешь. Всё. Что я. Прикажу. Это твоя плата за мою дочь.