— Слушай сюда, гнида, — плюю словами прямо ему в лицо. — Ты можешь делать что угодно. Можешь попытаться всплыть. Можешь попытаться сдохнуть прямо сейчас. Мне плевать. Но если ты… — Я делаю паузу, вглядываясь в его расфокусированные рыбьи глаза — … если ты хотя бы пальцем ее тронешь… Если с ее головы упадет хотя бы один волос… я тебя суку найду. Из-под земли достану. И буду тебя убивать — по куску за раз, Лёва. Мучительно. С удовольствием. Любишь попиздеть за старые времена? Помнишь Вадика? Точно хорошо помнишь, Лёва?

Он судорожно кивает, захлебываясь собственной кровью.

Разжимаю пальцы. Позволяю его беспомощной туше тряпкой упасть на пол.

Снимаю пиджак, потом рубашку. Вытираю об нее окровавленные пальцы. Бросаю ему в лицо.

— Убери за собой, — говорю, направляясь к выходу.

Я выхожу из туалета. В холле — все та же музыка, все те же улыбки, все тот же фальшивый блеск.

Никто ничего не заметил, потому что всем тут на всех насрать.

Я иду через зал, замечаю гельдмановскую «псину».

— У тебя проблема, мужик, — бросаю на ходу. — Небольшая. Гельдман упал. В туалете. Кажется, сломал нос, пока ты тут пялишься на силиконовые сиськи.

Глава пятьдесят первая: Барби

Я сижу на жесткой скамейке в белоснежном коридоре и смотрю в окно.

За стеклом — первые числа марта и снегопад. Крупные, ленивые хлопья медленно кружат в сером воздухе, ложатся на голые ветки деревьев, на крыши машин, на асфальт. Тают, едва коснувшись земли, превращаются в грязные, унылые лужи.

Как и мои надежды.

С момента нашего разрыва прошло две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Бесконечность.

Я уже почти не плачу. Не потому, что стало меньше болеть. А потому, что больше нечем — слезы закончились. Внутри — выжженная пустыня. Сухая, потрескавшаяся земля, по которой гуляет колючий ветер. Иногда он приносит с собой обрывки воспоминаний — его смех, поцелуи, насмешливое «Барби». И тогда боль, которая уже стала частью меня, как вторая кожа, вспыхивает с новой силой. Я учусь ее глушить.

Учусь заново дышать. Медленно. Ровно.

Вдох. Выдох.

Три дня назад я была у врача. Сидела в кресле, разглядывала потолок.

Ждала приговор.

Мне сделали УЗИ. Я смотрела на черно-белый экран, на маленькое, пульсирующее пятнышко, и не чувствовала ничего. Абсолютно.

— Пять недель, — сказала врач, хотя сначала я услышала какую-то абракадабру и, кажется, «вы не беременны, что за вздор, тесты тоже могут ошибаться, все три». — Поздравляю, Кристина Сергеевна.

Пять недель.

Я мысленно отматываю время назад.

Не Калифорния. Не наш прощальный, отчаянный секс на огромной кровати с видом на океан. Не та ночь в Нью-Йорке, когда я призналась ему в любви.

Нет.

Я залетела на конюшнях.