А она, оказывается, работала на тебя.

Я молчу. Наслаждаюсь моментом его растерянности и унижения.

— Признаю, недооценил, — продолжает делать вид, что этот разговор может хоть как-то меня задеть. — Думал, ты игрок. А ты, оказывается, просто жесткая и циничная тварь. Как в старые добрые времена.

«Старые добрые времена». Времена, когда я был другим. Когда гулял без поводка и намордника. Когда не боялся пачкать руки.

— Я тебя поимел, Лёва, — усмехаюсь. — Точнее, я тебя жестко выебал — давай называть вещи своими именами — не первый год мы в этом дерьме. И я всегда был тварью, Лёв, просто ты об этом начал подзабывать. Я напомнил.

Он усмехается. Криво. Зло.

— А Кристина… она ведь не поняла, да? Что ты ее используешь?

Почему-то отзвук ее имени еще немного дергает.

— Она выполнила ту работу, за которую ты ей платил, — выкорчевываю эту занозу, так, чтобы уже не дергало. — Подсматривала и подслушивала, совала в мои дела свой любопытный нос. Я просто дал ей информацию. Не моя проблема, что эта информация была… немного специфической.

Я вижу, как его лицо меняется.

— У тебя вообще сердце есть, Вадик? Поимел девку дважды — и глазом не моргнул. Использовал и выбросил. Как порванный презерватив. Узнаю свою школу. Узнаю Вадика Авдеева.

— Сердца у меня, Лёва, как ты помнишь, давно нет.

— Знаешь, — продолжает он, входя в раж, — а это ничего. Найду Крисочке другое применение. Она мне должна, в конце концов. За мое плохое настроение и за мои потерянные деньги. Придется ей, сучке, отработать. Девка красивая, рот и жопа рабочие.

Я смотрю на него в упор."

"Вижу эту ухмыляющуюся рожу, на которой ни тени сомнения.

И на секунду — на долю секунды — вижу, что он собирается сделать.

Как взлетает моя рука — даже не очень хорошо помню.

Не помню, как хватаю его за затылок.

Помню только глухой, влажный звук. Удар. И еще один.

Я бью его головой о край мраморной раковины. Снова и снова.

Без злости. Без ярости.

С холодным, отстраненным любопытством. Как ученый, препарирующий лягушку.

Гельдман валится на пол, как мешок с дерьмом. Из разбитой головы течет кровь. Густая. Темная. Она пачкает белоснежную плитку, мои туфли, манжеты моей шелковой рубашки.

Я смотрю на него сверху вниз. На жалкое, скулящее существо на полу.

И ни хуя не чувствую. Ни удовлетворения, ни жалости. Только брезгливость.

Вспоминаю, как когда-то, давно, я точно так же стоял над другим телом. Смотрел и прикидывал, сколько еще оно вывезет, прежде чем мне будет достаточно. Тогда я точно так же ничего не чувствовал. Только холод. И странную, пьянящую легкость безнаказанности.

Что ты мне, блядь, сделаешь, Лёва?

Я наклоняюсь к Гельдману. Беру его за грудки одной рукой, приподнимаю, встряхиваю, как тряпичную куклу. Он смотрит на меня мутными, испуганными глазами.