Дэн умеет проворачивать такие фокусы — не в первый раз. С ее головы даже волос не упадет, но она просто перестанет существовать. В моей жизни точно.

Я смотрю на свою кровоточащую ладонь. На красные капли на столе.

Пытаюсь понять, почему не болит — не терминатор же я, в конце концов.

А потом доходит, что болит. Просто в груди болит сильнее, и ощущается только там. По сравнению с этим распоротая ладонь — просто херня, не стоящая даже испачканной салфетки.

Значит, малыш, ты у нас Кристина Таранова.

Медленно, очень медленно, качаю головой.

— Нет.

Дэн слегка хмурится.

— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..

— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.

Я вижу, как лицо Дэна меняется.

Начинает врубаться.

Криво усмехается.

— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.

— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом. — Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.

Дэн качает головой.

— Авдеев, блядь, у тебя вообще сердце есть?

Я негромко смеюсь. И на мгновение этот смех пугает даже меня самого.

Лёва, Лёва, на этот раз тебе точно пизда.

Глава сорок седьмая: Барби

Неделя после возвращения из Калифорнии превратилась в размытое пятно из бессонных ночей и дней, прожитых на автомате. Моя уютная квартирка, которая раньше казалась убежищем, начинает ощущаться как клетка. Роскошные вещи, привезенные с нью-йоркского шопинга, сиротливо висят в шкафу, не вызывая ничего, кроме глухого раздражения.

Они как будто из другой жизни. Из жизни, на которую я не имею права, потому что все это — подарки для другой «Кристины». О существовании которой Вадим даже не догадывается.

Теперь я каждую ночь засыпаю и просыпаюсь с одним и тем же образом в голове.

Это всегда — отец.

Его искаженное яростью лицо. Звук ремня, рассекающего воздух. И тихий, задавленный плач Виктории.

Этот ядовитый осколок памяти, вонзился прямо в сердце, торчит там и отравляет все вокруг. Разрушает по кусочку уверенность в том, что я поступила правильно, когда выстроила план своей праведной мести. Вера в то, что я имею право на справедливую ярость, в конце концов, разрушается до самого фундамента. А что там, дальше? Ложь, которую я сама себе придумала, когда сделала из отца мученика, а из Вадима — монстра.

А что, если все ровно наоборот?

Эта мысль невыносима. Она лишает меня опоры, превращает годы моей одержимости в пустоту.

Но самое страшное не это. Самое страшное, что каждый день я все сильнее вспоминаю свой детский, животный страх.