Улыбается та девочка, с которой я гулял по Нью-Йорку, которую я целовал в лифте, которую я трахал до беспамятства.

Моя Барби. Мой очаровательный Троянский конь.

И в эту секунду я, кажется, всей душой ее презираю.

Презираю так сильно, что хочется раздавить телефон, превратить ее улыбающееся лицо в месиво из стекла и пластика.

Провожу пальцем по ее губам на экране. Мысленно стираю это кривлянье.

Хочется написать: «Малыш, ну зачем так сильно стараешься? Уже все, расслабь булки, приплыли мы с тобой, мой очаровательный Троянский конь, в полный пиздец».

— Я думаю, Гельдман ее подсунул «в долгую», — нарушает слишком затянувшееся молчание Дэн.

Объяснять, что это значит, мне не нужно.

Кристина должна была влезть не только ко мне в трусы, но и в душу, в дом, к моей дочери. Тихо, незаметно, как раковая опухоль, пустить метастазы своего предательства во все сферы моей жизни. И тихо, не отсвечивая, сливать все, до чего дотянется.

Или просто ждать один-единственный «звездный час» — сделку, на которой ёбаный Гельдман точно хорошо меня поимеет.

Не важно, вот это уже вообще ни хуя не важно.

Сука.

Сука, блядь."

"Я смотрю на эту фотографию. На ее улыбку. И чувствую, как внутри меня взрывается холодная, слепая, всепоглощающая… пустота.

Сжимаю в руке стакан с водой. Так сильно, что пальцы белеют.

Стекло не выдерживает.

Трескается. Лопается. Осколки впиваются в ладонь.

Боль. Острая, режущая. Отрезвляющая. На мгновение. И это хорошо. Это правильно.

Эта боль — честная. В отличие от нее.

Я смотрю на свою руку. На кровь, которая стекает по пальцам, капает на полированную поверхность стола. Красные, густые капли.

— Авдеев, блядь, совсем сдурел?! — в голосе Дэна паника.

— Херня, — говорю я. Стряхиваю кровь на пол — широким мазком. — Это просто царапина.

Боль в руке — ничто по сравнению с дырой у меня в груди.

Дырой, в которую прямо сейчас проваливается вообще все.

В которую я выбрасываю Кристину.

Оставляю только образ, который теперь наполнен пустотой.

Смотреть на него все еще хуево, но это пройдет. Я умею выбрасывать из себя все лишнее. Особенно — тупую рефлексию по тому, что яйца выеденного не стоит. Не первый раз мне подсовывают вот такие «подарочки». А вот почему я так проебался — вопрос. И повод лучше фильтровать.

— Одно слово, Авдеев, — голос Дэна становится тише, в нем появляется знакомая мрачная решимость. — Одно, блядь, слово — и она исчезнет. Сменит континент, имя, внешность. Забудет, как тебя зовут. Я все устрою.

Он предлагает отличный и легкий выход. Простой. Окончательный. Стереть Крис из моей жизни, как неудачный черновик. Вырвать эту занозу, пока она не вросла в кость.

Искушение согласиться и разрешить другу сделать всю грязную работу, слишком сильное, почти непреодолимое.