Чтобы создать «громкий фон». Чтобы заставить Вадима уйти, не дать мне ни единого шанса услышать что-то важное.

Ненавижу себя.

Потому что не смогу его предать, но все равно допускаю мысль, что… может быть… если сказать Гельдману что-то совершенно безопасное, но правдоподобное, он решит, что я и правда тупая курица и просто от меня отстанет? И тогда я смогу протянуть рядом с Вадимом еще хотя бы какое-то время?

А откуда ты знаешь, что важное, а что — чушь? Какая утечка никак ему не навредит, а какая — разрушит все, ради чего он так упорно пашет?

Вадим на мгновение морщится — замечаю краем глаза.

Подходит сзади, трется носом мне в макушку.

— Я быстро, — говорит тихо, и отходит к панорамному окну.

Я стою спиной, смотрю на работающую кофемашину, и все равно слышу обрывки фраз: «…нет, мы не можем сейчас менять условия…», «…он давит, я знаю…», «…нет, это исключено, пусть ищет другие варианты…».

Каждое слово — как удар молотка по моим нервам.

Только не говори ничего важного, Тай, умоляю, умоляю…

Незаметно даже для себя, скрещиваю пальцы, прижимаю их к груди.

Мне так страшно, что хочется просто исчезнуть. Превратиться в пар от этого горячего, ароматного кофе.

Раствориться к хуям, растаять как фальшивая снегурочка.

Хочется никогда больше вспоминать ни о Гельдмане, ни о Дёмине, ни о том, что я — не та, за кого себя выдаю.

Но я не могу.

Потому что я в ловушке.

Кофемашина заканчивает свой ритуал с жалобным шипением, и я наливаю себе в чашку обжигающе горячий напиток. Шум прекращается, и тишина в огромной кухне становится почти оглушительной. Я чувствую спиной его взгляд, но не поворачиваюсь. Просто стою, обхватив чашку ладонями, и смотрю на лениво плывущий пар.

Мне нужно что-то сказать. Любую херню. Что-то, что разрушит эту вязкую, напряженную тишину, в которой эхом отдаются обрывки его разговора: «не можем менять условия… он давит… ищет другие варианты…»

Все в порядке — я не услышала ничего такого. Это просто слова, никакой конкретики, кто на кого давит и какие условия нельзя менять — я понятия не имею. Я могу пересказать их Гельдману, прикинуться шлангом и сказать, что очень старалась, но было только это.

— Кофе будешь? — спрашиваю, так и не обернувшись. Голос звучит на удивление ровно.

Слышу — спиной — что он отрицательно качает головой, садится за стойку и принимается за омлет.

Я делаю глоток. Горько. Или это просто у меня во рту такой вкус от страха?

В этот момент на кухню, как спасительный круг, вплывает Лори. Она уже переоделась в легкие шорты и простую белую майку, под которой нет лифчика, и ее небольшая, но идеальной формы грудь выглядит до одури соблазнительно даже через ткань. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, но она все равно светится. Как будто изнутри.