— Хочу вот этого! И если ты сейчас скажешь, что он слишком большой или слишком уродливый, я тебе его…

Вадим смотрит на меня, потом на зайца, потом снова на меня."

"И вдруг начинает ржать. Громко. От души. Так, что рот растягивается почти до ушей, а на щеках появляются самые сексуальные, самые невозможные, самые любимые в мире ямочки.

У меня перехватывает дыхание.

— Отличный выбор, Барби, — говорит, справившись с первым приступом, но все еще посмеиваясь между слов. — Видишь, не так уж и сложно.

Он подходит к продавцу, который все это время наблюдал за нашей сценой с открытым ртом, расплачивается за моего нелепого зайца, и тот с готовностью сует игрушку ему в руки.

Вадим, недолго думая, перекидывает плюшевое чудовище мне. Я едва успеваю его поймать и тут же прижимаю к себе как спасательный круг.

— Держи своего боевого товарища, — говорит Авдеев, и его рука ложится мне на плечо, притягивая к себе максимально близко.

Мы идем дальше по улице: я — с огромным серым зайцем в обнимку, он — в обнимку со мной.

И… почему-то хорошо. И пахнет этот плюшевый уродец как будто слаще самого вкусного ванильного мороженного, которое только можно купить за деньги.

И праздник больше не кажется таким уж дурацким.

— Ты же говорил, что не любишь все эти… цветы, романтику, — бурчу я, утыкаясь носом в мягкую заячью шерсть из плюша. Голос звучит глухо, но я знаю, что он все равно услышит.

Он же сам говорил, что у него нет времени на «конфетно-букетный период».

Вадим молчит несколько секунд. Потом просто пожимает плечами, его рука на моем плече чуть сжимается.

— Не рассчитывай, что я буду делать так каждый день, — но голос у него звучит мягко, игриво. — И да, я пошутил насчет того, что это можно привезти ко мне в квартиру.

— Поздно, считай, он уже там.

Февральский Нью-Йорк сегодня решил немного сжалиться — солнце хоть и не греет по-настоящему, но светит ярко, заставляя снег, оставшийся на обочинах после недавнего снегопада, искриться, как рассыпанные драгоценности. Ветер, правда, пронизывающий, такой, что забирается под одежду и заставляет ежиться.

— Не замерзла, Барби? — голос Вадима раздается прямо над ухом, и я чувствую, как он чуть сильнее прижимает меня к себе. — А то твой ушастый уродец выглядит так, будто ему самому не помешал бы шарф.

— Мы с ним стойкие оловянные солдатики, — фыркаю я, но все равно благодарно придвигаюсь к нему плотнее. — И вообще, это ты виноват. Зачем было покупать это чудовище? Теперь придется таскаться с ним весь вечер.

Но тут же противоречу сама себе, потому что чуть сильнее прижимаю его к себе, уводя из-под удара прущего на нас здорового мужика. Это самая не симпатичная плюшевая игрушка на свете, но она самая лучшая.

— Ты сама его выбрала, коза, — говорит Вадим.