К вечеру от усталости единственная мысль — дотащиться до нар в своей землянке, укрыться ватником и провалиться в чёрную дыру короткого сна.

— Евграфова, Уля! — Меня трясли за плечи, дёргали за волосы, а я никак не могла разлепить глаза. — Ульяна, вставай, это приказ! Да ты никак угорела?

Не размыкая век, я перекинула ноги с нар и только тогда окончательно проснулась. Голова раскалывалась от боли, как частенько случалось, если в землянке на ночь протапливали буржуйку и приходилось спать в душной тесноте со сладковатым запахом сырости. Землянка тряслась и ходила ходуном, осыпая со стен комья земли. До слуха доносилась непрерывная стрельба и разрывы гранат.

Я вскочила:

— Вика, ты?

Виктория взяла меня за плечо жёсткими пальцами:

— Быстро собирайся и выходи грузить вещи. Отступаем. Немцы прорвали фронт.

Дважды повторять не пришлось, потому что в последнее время бои вплотную придвинулись к прифронтовой полосе, давая о себе знать непрерывными обстрелами. Вчера над лесом долго висел немецкий самолёт-разведчик с двойным корпусом (солдаты называли его «рама»).

— Жаль, зенитки нет, я бы по нему от всей души пальнул! — кричал наш капитан, прицеливаясь в «раму» из армейской винтовки. Поворачиваясь вокруг своей оси, он посылал в небо пулю за пулей, а потом в бессильной ярости кинул на снег шапку, сжал зубы и глухо пообещал:

— И всё равно мы победим. Как пить дать победим, верьте мне, девушки!

Но самым страшным признаком отступления были не обстрелы, не кровавое бельё в стирке и не немецкие самолёты, а раненые. Окровавленные, оборванные, в горелых шинелях, они брели мимо нас в полевой медсанбат. Глядя им вслед, мы плакали от щемящей бабьей жалости и невозможности помочь.

А теперь впереди отступление. Я схватила вещевой мешок и привычно проверила висящую на шее сумочку с документами. На месте!

Девушки из нашей землянки давно выскочили на улицу и бросали на телеги стиральные доски, корзины с прищепками, утюги. Ездовой Василич держал под уздцы лошадь, запряжённую в полевую кухню. Другие мужчины выворачивали на землю чаны с вываркой и складывали палатки. Зажимая в кулаке телефонную трубку, капитан Рябченко стоял подле радистки, и его лицо было мрачно.

Фролкина металась между телегами:

— Мыло! Мыло «К» не забудьте! Где документация? Документацию грузите на первую телегу!

Я бросилась к бельевым верёвкам и стала поспешно срывать в корзину недосохшие кальсоны.

— Куда? Совсем с ума сошла? Марш отсюда, курица, в окружение захотела? — срывая голос, закричал на меня офицер, выбежавший из леса с горсткой бойцов. — Он развернулся на полкорпуса и махнул рукой Рябченко. — Немцы фронт прорвали! Уводи, капитан, своих людей, мы вас прикроем.