Мать металась по комнате, говоря без умолку, пряча за пустыми словами самое важное, что ему хотелось знать в первую очередь.

Скинув шинель, Моторин сел на табурет — покойный отец мастерил — и стянул с ног ботинки, а потом провёл пальцами по краю сиденья, вспоминая, как отец принёс табурет в дом и гордо кивнул маме: «Принимай, работу, жена».

Отец умер от испанки. Сгорел в два дня, когда испанский грипп косил горожан направо и налево. Происходило всё молниеносно, как в жутком сне: здоровый и весёлый человек вдруг начал метаться с жаром в теле и задыхаться, а на следующий день его уже несли на погост.

— А как там моя Антонина? — спросил Моторин нарочито безразлично, хотя внутри каждая жилочка дрожала от нетерпения.

— Тонька-то? — пряча глаза, переспросила мать и как-то сразу потускнела, осунулась. — Да что ей сделается? Тонька как Тонька. Жива-здорова. Давеча на рабфак учиться пошла.

Суетливым движением мать схватила чайник, потом поставила его обратно, взяла веник и тщательно замела коврик перед дверью.

— Мам, говори, не томи, что с ней? — прикрикнул Саша. — Я ведь всё равно узнаю.

Мать кинула веник к печи и безвольно опустила руки. Он увидел, как от её пальцев вверх, под рукав тянутся ниточки синих вен. И то, что пальцы у мамы красные, распухшие, он тоже заметил.

— Узнаешь, конечно, узнаешь, — невнятно пробормотала мама. Она вдруг резким движением откинула волосы со лба и выкрикнула: — Замуж Тонька выходит. В субботу свадьба.

— Замуж? В субботу? — Он не заметил, что несколько раз повторяет одно и то же, не в силах вникнуть в смысл слов. — Она же мне письма писала! Не может быть, ты что-то путаешь!

— Напутаешь тут, коли весь двор в гости зван. Колька Евграфов сам лично всех обошёл ради уважения.

— А при чём здесь Евграфов? — не понял Моторин. — Тонькин брат — Федяха.

— Брат Федяха, а Колька Евграфов, твой дружок закадычный, — жених, чтоб ему пусто было! Вишь, в армию его не взяли, потому что слабогрудый, а он на заводе мастером заделался. Ходит с портфелем, на митингах речи говорит, а недавно в Кремле был, и сам товарищ Калинин ему руку жал.

От слов матери Моторину показалось, что у него в мозгу разорвалась граната «лимонка». Внезапно стало темно, жарко, и по груди снизу вверх поднялась огненная волна, затопившая его с головы до пяток.

— Неправда, мама! Скажи, что ты пошутила!

Он спросил просто так, оттягивая момент, когда придётся осознать неизбежное.

— Вот те крест!

Мама истово закрестилась, мелко-мелко всхлипывая, и её глаза набухли слезами.

Несколько мгновений Моторин сидел выпрямившись, словно сухая жердь, и чувствуя, как по телу прокатывается шар свинцовой ненависти.