Поезд увеличил скорость, и мне стало трудно поспевать за ним, но я не отставала.

— Здесь, в поезде, должна быть моя мама, Антонина Евграфова. В каком она вагоне? — Я схватилась за поручень и поставила ногу на ступеньку вагона.

— Так ты Ульяна? — охнула женщина. — А я думала — паренёк!

Она прижала к себе Витюшку и как-то скукожилась, некрасиво кривя дрожащие губы.

— Мама! Где моя мама? — настойчиво повторяла я.

Женщина взглянула на меня отчаянно блеснувшими в полутьме глазами и сдавленно произнесла немыслимое:

— Уля, мамы больше нет. В заводоуправление попала бомба."

"Я почувствовала внезапную пустоту, как будто бомба вытеснила все мои мысли и чувства.

— Бомба…

Отпустив поручень, я спрыгнула на насыпь, кубарем покатившись вниз.

— Уля! Куда же ты, Уля?! — отчаянно кричала она мне вслед. — Уля, догоняй! Давай руку! Я тебя удержу!

* * *Раскинув руки по сторонам, я лежала под железнодорожной насыпью на куче песка и смотрела, как в небе клубятся сизые дождевые тучи. Осенний ветер безжалостно трепал верхушки деревьев, обрывая с черемухи пожелтевшие листья.

«Черёмуха первой цветёт и первой облетает», — объясняла мне мама, когда я была маленькой. Там, в моём детстве, мама носила светлое платье с коротким рукавом и укладывала волосы в красивый валик на затылке. В её устах моё имя — Ульяна — переливалось красками, словно цветная галька в прозрачной воде. Я любила смотреть на маму, когда она шила или вязала. Тогда её лицо становилось задумчивым и спокойным, как у очень счастливой женщины, которая знает, что рядом любимый ребёнок, на керосинке булькает кастрюлька с супом, и муж, придя с работы, весело скажет: «Ну, девчонки, подставляйте ладошки, я вам конфет принёс!»

И всю эту счастливую жизнь сломали проклятые фашисты!

Вокруг никого не было, и я не стесняясь завыла в голос:

— Ой, мама, мамочка! Мамочка моя дорогая! Я хочу к тебе! Мама!

Проходившие мимо составы вбирали мой крик в общий шум железной дороги. Напротив насыпи остановился санитарный поезд с красными крестами на вагонах. Глядя в окна, я видела на верхних полках людей с забинтованными головами в кровавых пятнах. Мелькали белые халаты, у окна курил человек с костылём. Поезд тронулся с места, и я стала снова смотреть в небо. Встать и пойти я не могла, потому что внутри меня лежал огромный тяжёлый камень, который накрепко придавил к земле.

Я услышала звук шагов, но не пошевелилась. Если на земле больше нет мамы, то кому какая разница, простужусь я, заплачу, засмеюсь или просто умру? Я подумала, что надо написать папе про маму, и мне стало совсем худо.

Шаги приблизились и остановились.

— Эй, вставай! Простудишься! Что разлеглась, как барыня? — Я никого не хотела видеть и закрыла глаза. Чья-то рука требовательно потеребила меня за плечо.