Перед этим я долго металась по вокзалу, пока не увидела у запасного пути нужную табличку с надписью мелом на указателе «Эвакоэшелон 136». Так назывались составы, отправлявшиеся в глубокий тыл.

От скопления людей на платформе рябило в глазах, и, если бы не поезда с двух сторон длинного перрона, часть толпы неизбежно свалилась бы на рельсы, прямо под колёса паровоза. Дети и плачущие матери смешались в единую пёструю массу, которая хаотично двигалась в разных направлениях. Меня толкали, сбивали с ног. Кто-то тащил огромные тюки с добром, кто-то прижимал к себе скромный колокольчик и кричал «Поберегись!», но на него никто не обращал внимания и не давал ему дорогу. Привстав на цыпочки, растрёпанная женщина запихивала в окно вагона вещевой мешок, из которого торчал детский сачок для ловли бабочек. Мне предстояло отыскать в этой толпе заведующую заводским отделом культуры Оксану Степановну, чтобы поступить в её распоряжение.

Мама не поехала меня провожать, так как паковала заводскую документацию, и поэтому мы простились на пороге дома.

— Я надеюсь на тебя, Уленька. Будь умницей. — Мама сморгнула набежавшие слёзы. В последнее время она плакала почти постоянно. — Верю, что мы скоро встретимся. Я люблю тебя!

За ночь мамино лицо осунулось и побледнело до серости. Она постоянно гладила меня то по плечам, то по щекам, то кидалась проверять мои документы, которые сама сложила в клеёнчатую сумочку на шёлковом шнурке и велела никогда, ни при каких обстоятельствах не снимать её с шеи.

— Я тоже люблю тебя, мама!

Слова любви разрывали моё сердце на части от нежности и жалости.

Взмахнув рукой на прощание, мама убежала на завод, а я осталась стоять у окна, глядя, как несколько мужчин возводят у нас во дворе баррикаду из досок и мешков с песком. Кроме мамы, я успела попрощаться с одноклассниками и самое главное — с Серёжей Луговым.

— Значит, эвакуируешься? — Серёжа сузил свои глаза-льдинки и слабо улыбнулся краешком рта, как улыбаются тяжело больному.

— Серёжа, я не хотела. Но мама сказала, что война и надо выполнять приказы.

— Да я понимаю. — Серёжа вскинул голову и пристально взглянул на меня. — Жалко терять друзей. Я хочу на фронт уйти. Будешь меня помнить? — Его руки внезапно взметнулись мне на плечи, и к щеке невесомо прикоснулись тёплые губы. — Прощай, Ульяна! Как говорят, не поминай лихом! Увидимся после войны!

Серёжин поцелуй помог мне собраться с духом перед дальней дорогой. Снова и снова я вспоминала его дыхание на моей щеке и глаза, смотрящие в самую глубину души.

Он сказал, что мы увидимся после войны.