— Процесс несложный, операций всего шесть, главное, соблюсти точные размеры по шаблонам.

Операции, шаблоны, штангенциркуль — с каждым словом Савельича я сникала всё больше и больше, ругая себя последними словами за глупую самонадеянность. Верно говорят: молчание — золото. Промолчала бы — сошла бы за умную.

Замерев соляным столбом, я смотрела, как Савельич поворачивает револьверную головку суппорта, меняет резцы, зажимает чугунную отливку в патроне шпинделя, и становилось ясно, что ничегошеньки я не понимаю.

— А это что? — Я показала на какие-то штуки на станке.

Савельич шумно, по-лошадиному выдохнул:

— Это патрон, в нём шесть кулачков, три в передней части, три в задней. Надо зажать отливку кулачками так, чтобы ось вращения патрона точно совпала с осью вращения снаряда в нём, иначе снаряд закувыркается в воздухе и брякнется на землю, а мы выдадим брак. — Он взглянул на меня из-под кустистых бровей: — Освоишь правильно вставлять отливку — считай, половину науки освоила.

Легко сказать «половину науки», да трудно сделать! Проклятую отливку я научилась вставлять через несколько дней, и лишь тогда Савельич доверил мне выточить первую снарядную заготовку:

— Ну, давай, коза-дереза, действуй!

Я метнула на Савельича сердитый взгляд и потянулась к рубильнику включить станок. На нервной почве руки дрожали, а глаза от напряжения сошлись к переносице. Электромотор взвыл, как самолёт на взлёте. Патрон с зажатой отливкой, визжа, завертелся, исторгая на пол и на станину голубоватую спираль стружки. Нажимая на рукоятки суппорта, я повела резец поперёк горловины, и моё сердце переместилось из груди на кончики пальцев. Ведь если я запорю заготовку, то наша артиллерия недосчитается одного снаряда.

— Теперь останови станок и промерь диаметр! — с напускной сердитостью прокричал Савельич, но я видела, что он доволен моей работой.

Через неделю начальник цеха допустил меня до самостоятельной работы, но за двенадцатичасовую смену я смогла обработать всего восемь отливок.

— Неплохо для начала, — похлопал меня по спине Савельич, а я смотрела на одиннадцать испорченных болванок и глотала горькие слёзы обиды.

Я видела, как лихо вытачивают снаряды мальчишки и девчонки из ремесленного училища, и мне хотелось кричать от досады и злости на собственную беспомощность и руки-крюки, которые росли неизвестно откуда.

Когда дома я напряжённо повторяла в памяти каждую операцию, то всё казалось элементарно простым, но стоило прийти в цех, как мы со станком вступали в противоборство — кто кого пересилит: или он меня доконает, или я переборю его железное упрямство.

Но мало-помалу мастерство прибывало, и в моей графе сдельной работы стали появляться двухзначные цифры по нарастающей: десять, пятнадцать, двадцать.