Мрачно наблюдая, как полковник с секретарем удаляются, он осознавал: весь его хитроумный план рухнул в одно мгновение.

Мысленно он вновь перенесся к событиям двухнедельной давности. Тогда к нему, взывая о помощи, явился генерал-интендант Лукомский. Речь шла о беде, постигшей обер-интенданта Кавказского корпуса Смолина. Тот, доверчивый до простоты, угодил в хитроумную ловушку, расставленную недоброжелателями, дабы опорочить честного службиста. Злоумышленники, пользуясь его именем и положением, творили темные делишки. Когда же начальник финансового отдела канцелярии Смолина, уличенный в тяжких злоупотреблениях и отстраненный от должности, наложил на себя руки — удавился в петле, — это сочли красноречивым признанием вины и косвенным оправданием для самого обер-интенданта. Мол, подчиненный согрешил, а начальник — лишь недоглядел.

Тронутый стенаниями Лукомского и щедро подкрепленный «знаком признательности» от самого Смолина, Барышев дал твердое слово вытащить его из трясины. План созрел дерзкий и циничный: раздуть громкое дело графа Иванова-Васильева, обвиняемого в государственной измене и хищении казенных средств в пользу врага. Подвести под высшую меру, поднять невиданную шумиху в обществе, вовлечь под купленную прессу. Учитывая, что граф — супруг внебрачной дочери самого Государя, скандал вышел бы оглушительный, способный затмить любую иную новость. На этом фоне Барышев намеревался тихо и быстро замять дело Смолина — отделаться всего лишь отставкой, лишением чинов, наград и пенсиона, с унизительной, но не смертельной записью в формуляре: «за халатность, недостаточный контроль и административную несостоятельность». Смолин, видя в этом спасение, с готовностью ухватился за соломинку.

И вот теперь — полный крах. Сидя в кабинете, Барышев с леденящей душу ясностью осознал: перед ним — не попытка Государя защитить опального зятя. Здесь кроется нечто куда более грозное и непредсказуемое. В памяти с жуткой отчетливостью всплыли строки высочайшего повеления, перечеркивавшего все его расчеты: «Все сведения по настоящему делу изъять. Ежели какие-либо сведения станут известны посторонним лицам, виновные понесут строжайшее наказание.» Фраза «строжайшее наказание» обретает зловещую конкретность.

Барышев сидел, словно парализованный, подавленный и растерянный до крайности. Деньги Смолина — те самые, что должны были стать платой за спасение, — были уже не просто взяты, а безвозвратно потрачены. Что-то нужно было предпринять немедленно, отчаянно. Но что? Мысль, скованная ужасом, беспомощно билась в замкнутом кругу. Пути назад не было.

* * *Полковник Лукьянов, скрупулезно проверяя полученные документы, потребовал для ознакомления материалы по делу обер-интенданта Смолина.