Он подбрасывал на высоту облаков и швырял в глубокие пропасти отчаяния.

Он резал, словно лезвия моего уруми.

Мне нужно было только накормить человека, а я оказалась на грани того, чтобы разрыдаться — взахлёб, с подвываниями.

— Ешь, — приказала я.

Но Тордос продолжал свою ужасающе прекрасную молитву.

А мне надо было его покормить, он же человек. В ИСБ и Академии людей три раза кормят, они слабые. Вдруг этот Тордос давно не ел, ослабнет, а я за него отвечаю. То, что я потянулась к нему ментально, я поняла, лишь ощутив в сознании Тордоса следы чужих ментальных сил. Кажется, в его памяти основательно покопались. Не стоило сейчас его тревожить ментальными воздействиями. И это к лучшему: я бы не удержалась, я бы попробовала унять его боль, а для этого пришлось бы погружаться в неё полностью, пережить всё так же остро, как он. А я слишком устала, чтобы тащить на себе ещё и это.

Он молился…

А я смотрела на него, на дрожащие руки, на блестящую от слёз щёку.

Сейчас его семья, возможно, ещё жива. И он молится об их спасении. Он ещё надеется — как надеялась на лучшее я, перед рассветом в спешке возвращаясь в свой родовой замок, хотя уже чувствовала неотвратимость смерти Халэнна, чувствовала, что меня начинает разрывать пополам и эта боль неизбежна…

Снова как наяву я увидела комнаты с забрызганными кровью стенами, лужи крови на полу, оторванную руку…

— Ешь! — рявкнула изо всех сил, прогоняя это воспоминание.

Не рассвет, сейчас — не рассвет, не время Халэнна.

Человек смотрел на меня. Он боялся, но с тем подавленным страхом уже обречённого. Надежда ещё жила в его сердце, но глаза опустели, потому что разум знал — его девочек никто не спасёт.

Он по приказу культистов добавлял в еду отраву, разрушающую источники магии, никому нет дела до того, что он просто боялся за семью, попавшую в лапы Культа, он теперь преступник, а за семью преступника никто не заступится.

— Ешь, — хрипло повторила я, а внутри меня давило застарелой болью, накрывало паникой, гнало прочь, гнало забиться в самый дальний угол и просить о пощаде.

И эти чувства лишь отчасти были не моими, лишь отчасти это были желания и страхи сидящего передо мной человека.

Желание умереть, лишь бы не услышать роковых слов о том, что все мертвы, лишь бы не увидеть их мёртвыми: жену, сразившую его улыбкой с первой встречи, любимицу Ирму с улыбкой как у мамы, такую серьёзную Кайлин и самую маленькую, но такую проказницу Санру. В моём сознании мелькали образы, накладывались одни на другие, моя семья — его девочки, его девочки — моя семья. И смерть-смерть-смерть.

— Ешь! — отчаянно закричала я.

Дёрнувшись, Тордос навалился на кровать и схватился за ложку. Он не хотел есть, и приказа в слова я не вкладывала, но его гнал животный инстинкт.