И она снова ударила. Вот только ее когти, коснувшись моей груди, сломались, словно их срезало ножом!

Зашипев, ведьма оскалилась.

– Благословение духов… Неуязвим! Ничего… Я не могу убить тебя, но ОН может! Ты пожалеешь, что выжил!

Она ткнула обломанным когтем в небо, а потом, подняв руки, закричала:

– Силой всех загубленных душ, мощью отданной на поругание плоти, злобой не прожитых жизней, заклинаю! Встаньте и служите мне, убиенные!

Что?!

– Модестушка-а! Аа-а-а!!!– Глафира, воющая над телом мужа, вдруг вскочила, тараща глаза. Ее вой из тоскливого превратился в ошеломленный.

Давыдов тоже поднялся с земли. Его открытые глаза смотрели в пустоту, радужки пугали нечеловеческой белизной. Безучастно глянув на взвизгнувшую супругу, он поднял все еще валяющийся на земле наган и выстрелил. В Глафиру. Та мгновение стояла, словно недоумевая, а потом упала. А уже через миг тоже поднялась – белоглазая и совершенно мертвая.

У стены уже полыхающего сарая встали мужики-работники, тоже неживые, и деловито подхватили инвентарь: кто мотыгу, кто грабли… А потом слаженно двинулись на меня."

"Я попятился, понимая, что враги окружают, и оказаться в кольце поднятой нежити – не лучшее решение.

Но и отступать некуда – за спиной Катя и остальные.

Поудобнее перехватив револьвер и сглотнув сухой ком в горле, выстрелил в ближайшего мертвяка. Но, как я и ожидал, пуля лишь замедлила нежить, убить мертвое она уже не могла… Так что придется орудовать лопатой! Напротив маячило шестеро: Давыдовы да убитые ведьмой мужики. И увы, тихо упокоиться они не желали. Мещерская захохотала, когда воздух наполнился противным чавканьем и хрустом ломающихся костей.

Сбоку качнулось что-то зелёное, я вскинул свое орудие и хмыкнул, встретив знакомый хитрый взгляд с прищуром. Дед Кузьма сейчас мало походил на того нечёсаного сторожа, которого я увидел, приехав в пансионат. Его борода и усы слишком походили на мох, голову увенчали рога, а плечи стали шире и мощнее. Но тулуп на этих плечах болтался все тот же, да и ухмылка оказалась знакомой.

– Подвинься, вашблагородие! – гаркнул леший, вскидывая двустволку. Люська бахнула, и ближайшего мертвяка снесло выстрелом.

И к моему удивлению, с другой стороны вырос бледный до синевы, но решительный Еропкин.

Шпага в руках Ореста Валерьяновича казалась тонкой игрушкой, но орудовал он ею ловко и даже с некоторым изяществом, попадая точно в цель и срезая тянущиеся со всех сторон конечности.

На миг я вспомнил битву в чаще, когда на нас перли волкодаки. И выругался в голос. Потому что увидел, как от темнеющего леса скользят по траве серые изломанные тени этих чудовищ!

– Темное колдунство всегда тянет измененных тварей… – проговорил Кузьма, тоже увидевший новых врагов.