А чего, делать-то все равно нечего. Домой нельзя. На работу — ни за что, только не после нашего с Димулей разговора. Сейчас я никого там видеть не могу, все мне противны. Сейчас это кладбище надежд похоронило именно мои надежды, и идти туда было просто больно. Так что я шел бессмысленно, безо всякого особенного направления, с телефоном в кармане пиджака, с легким туманом в голове. Похмелье? Или просто не выспался? Все еще не протрезвел?

— Да, брат, запустил ты себя, — пробормотал я себе под нос. Когда-то я был кандидатом в мастера по плаванию. Еще в институте. Когда-то я хотел заниматься приборостроением. Потом — политикой. Я много чего хотел. Но телевидение засосало, как вакуумный пылесос, и вот валяюсь, обессиленный, в пыли на обочине дороги. Никакого спорта, никакого здорового образа жизни. Нужно браться за себя. В бассейн начать ходить, что ли? Где мои кубики пресса? Или хотя бы один… куб.

— Сигаретки не найдется? — спросил меня проходивший мимо парнишка, и я механически протянул ему пачку. Там было уже на три сигареты меньше, и внутри меня что-то недовольно скривилось. Три сигареты за полчаса! Ты же хотел бросать. Ты же решил браться за себя! Я прикурил, почувствовал во рту горький привкус и поморщился. Омерзительно, когда ты много куришь на голодный желудок, да к тому же с похмелья. Я с недовольством отметил, что становлюсь противен сам себе. Когда карман пиджака завибрировал, я даже обрадовался. Может, кто-то вспомнил обо мне, хочет позвать к себе, на какое-нибудь забойное party. Но двенадцать часов — слишком рано для веселья. Сейчас время Алка-Зельтцера. С экрана моего аппарата на меня смотрела мама. Взгляд недовольный и осуждающий. Кто-то из моих невозможных сестриц установил эту душераздирающую фотографию, и я до сих пор не могу к ней привыкнуть. Если звонит мама, сразу понятно, что меня сейчас будут ругать.

— Надеюсь, я тебя не разбудила? — спросила мама после короткой паузы.

— Мам, сейчас уже двенадцать дня.

— Да? В прошлый раз я звонила тебе в час, так ты ругался. Так что я теперь уже и не знаю, когда тебе звонить. Прямо боюсь тебя побеспокоить! — высказалась мама с откровенным сарказмом. Она звонит мне каждый день, это точно. Иногда по нескольку раз в день. Она за меня беспокоится, ей кажется, что я живу неправильно. Иногда ей просто не с кем поговорить. Раньше одна из двух моих сестер, Дашка, жила с ней, и было полегче. Но Дашка вышла замуж и сейчас ждет ребенка, что является однозначным табу для телефонного террора. Светке мама звонить не станет, только в крайних случаях. Ее она почему-то боится по-настоящему. Светка может потребовать, чтобы мама пошла к врачу. Светка может запихнуть маму в санаторий, где ту заставят лечиться. В общем, теперь мама звонит только мне.

— Звони, когда хочешь, мам.