Аккуратные тонкие брови «ползут» друг другу навстречу, сдвигаясь на переносице.

— Что с тобой?

Я лишь тяжело дышу, прикрывая глаза. Скрывать, как мне плохо и делать вид, что все в порядке, сил больше не остается.

Слишком тошно, почти невыносимо. Язык онемел, а низ живота будто дерёт острыми цепкими когтями хищная птица.

— Больно, - успеваю просипеть прежде, чем потолок начинает вращаться; пол уходит из-под ног.

Меня поддерживают руки соперницы, не давая завалиться назад.

— Макарова?! – полный неприкрытого страха голос Кати, врывается в ускользающее сознание. — Ангелина?

Свет в глазах меркнет и наступает полная темнота…

— Ангелиночка? Дочка, очнись!

Ресницы трепещут. Так хочется спать…

- Ангелина! - голос мамы заставляет с трудом открыть глаза.

Провожу непослушным языком по пересохшим губам.

Чувствую себя разбитой. Нет, неверно! Скорее, раздавленной. Словно по мне проехал трактор. Ничего не понимаю… Блуждаю растерянными взглядом по абсолютно белым стенам.

Больница?! Эта мысль удивляет.

Взгляд останавливается на сидящей на деревянном стуле Татьяне.

Руки женщины лежат на тумбе, светлая голова устало опущена на сложенные локти. Похоже, тренер спит. Жарова вздрагивает, словно почувствовав мой взгляд, и поднимает голову, встречаясь со мной глазами. Резко встав со стула, она спешит ко мне.

Только когда ее теплая рука сжимает мою прохладную ладонь, вижу бегущие вверх к капельнице прозрачные трубки. Морщусь… Ненавижу все это - больницы, уколы, капельницы…

- Ангелина, ты беременна, – осторожно сообщает тренер, словно прощупывая почву. - Ты знала об этом? - васильковые глаза смотрят прямо. Тренер рассчитывает на честный ответ. - В твоем положении категорически запрещен такой активный график работы.

На секунду удивляюсь тому, что, похоже, Татьяна совершенно спокойно относится к моей беременности.

В отличие, от меня самой… Я молчу не потому, что не хочу говорить, а потому, что не знаю, что сказать. Ведь все это время я даже сама толком не осознала, что именно со мной произошло. Мне казалось, это какой-то странный сон. Бесконечные репетиции лишь помогали самообману.

- Максим знает? - Татьяна, крепче сжимает мою руку.

Впервые реагирую очень живо, вскидывая глаза на Жарову. Бескровные щеки тут же наливаются пурпурным румянцем.

- Нет, – шепчу, чувствуя себя беспомощной, как никогда. Мне безумно себя жаль, словно я безнадежно больна.

- Почему, Ангелиночка? – голос Татьяны смягчается, в глазах горит неподдельное ничем не прикрытое беспокойство. – Ты сама не знала, что в положении?

Отрицательно качаю головой, от чего распущенные светлые волосы змейками струятся по больничной наволочке.

- Ничего не понимаю, - бормочет Татьяна. – Если ты все знала, то…

Облизываю пересохшие губы. Мне мучительно стыдно.