Она фанат готовки, и это ее способ поддержать близких, так что я просто киваю, и вскоре мы с Адель и Светой у бассейна остаемся одни.

Адель почти сразу выходит из бассейна, периодически поглядывая на Свету, и садится на соседний шезлонг.

– Мам, это правда? Вы с отцом разведетесь?

Ее голос дрожит, а глаза на мокром месте, и я чуть наклоняюсь вперед, прижимая ее к своей груди. Несмотря на то, что она всё знает, она никак не желает принять реальность.

– Правда, цветочек, но вас это никак не коснется. Вы всё равно наши дети.

Дочь у меня довольно чувствительная и вряд ли примет наш развод с Антоном.

Вот только вместо ожидаемых с ее стороны слез ее плечи напряжены, а сама она отстраняется и отводит виновато взгляд, словно ей есть что скрывать.

– Уже коснулось, – как-то странно усмехается она.

Воцаряется недолгая тишина.

– Когда вы разведетесь, нам придется выбирать между вами, верно?

– Вы с Тимом совершеннолетние, так что…"

"– Я подслушала ваш разговор с отцом через камеры, пока вы недавно говорили с бабушкой, – говорит она и опускает взгляд. – Я знаю, что он сказал по поводу нас. Что оплатит нам учебу и на этом всё.

А вам со Светой только алименты.

Я застываю и хмурюсь. Мне не нравится, что дочь лезет не в свое дело, но затем она говорит то, что заставляет меня оцепенеть.

– Отец обещал купить мне студию звукозаписи. Ты сильно обидишься, если я перееду к нему?

Когда Адель была маленькая, меня умиляла ее любовь к прекрасному. Она с детства была тем еще эстетом и модницей, любила петь и танцевать, и я всегда знала, что из нее вырастет творческий человек, склонный к эпатажу.

Но и в самом страшном сне я не могла и представить, что ее стремление к славе затмит ей разум.

– Отец обещал купить мне студию звукозаписи. Ты сильно обидишься, если я перееду к нему? – говорит она и хлопает глазами так невинно, словно ей пять, а не двадцать лет.

Я же замираю и молчу, даже не зная, что в такой ситуации я должна сказать.

Ни одна мать не обрадуется, услышав подобное от своей плоти и крови.

Будь ей тринадцать, и в суде бы она сказала, что любит больше отца и потому хочет остаться после развода родителей с ним, это бы задело меня не так сильно, как ее нынешнее предательство.

Как бы я не хотела оправдать ее или закрыть глаза на обиду, вызванную ее жестокими словами, они проникают мне в самое сердце.

И сказаны они так просто, словно мы говорим о погоде, оттого и ранят сильнее, буквально вспарывая все мои внутренности, ведь она даже не понимает, что сейчас делает. Не осознает, какую боль мне причиняет.

– Адель, – произношу я, наконец, когда горло перестает резать от горечи, а глаза уже не слезятся.

Всё это время я смотрю в глаза старшей дочери и понимаю вдруг, что не вижу там своего отражения. Будто в ее душе и сердце для меня нет места.