А она словно светом летним, тёплым меня озарила. Зверь впервые после смерти Летиции на женщину так среагировал, одурел весь.

А что она?

«Я всё понимаю», — всё что она смогла сказать.

И в глазах вековой лёд.

Я прошёлся по холлу, опираясь на трость. Непроходящая боль в колене злила, а из головы не выходили ночные образы.

Все эти годы Аннет в постели лежала бревном, я ничего не чувствовал, лишь механически исполнял свой долг. Но что это было сегодня?

Внутри заклокотал гнев. Схватил бы её и встряхнул хорошенько, чтобы ответила, где она притворялась: сегодня ночью или все годы прежде⁈

Как я по ней за этот месяц извёлся! Как пацан сопливый.

Развод, мать его, месяц откладывал, пока она болела!

Меделин после одной единственной ночи неожиданно сообщила, что беременна. Я провёл все проверки и убедился, что это действительно так. Будет сын, наследник. Я должен был дать Меделин брак, чтобы сын родился под моей фамилией, — и начал готовиться к разводу."

"Но неожиданно прямо во время заседания королевского совета мне доложили, что жена при смерти. Я всё отложил и поехал. В душе даже испытывал облегчение — мы долго мучили друг друга.

Брак вынужденный, детей не получалось. Не будет истерик и упрёков со стороны её семьи и общества. Всё закончится тихо. Я буду свободен.

Но я увидел мечущуюся в бреду женщину — и зверь внутри встрепенулся. Словно своё почувствовал. После моей любви к Летиции я думал, что всё погибло во мне. После её смерти я жил в кромешной тьме. Мой внутренний зверь питался только яростью и войнами, в которых я воевал. Больше пятнадцати лет прошло, пропитанных холодом, сталью и одиночеством. Я думал, что живым себя уже не почувствую.

Я взял Аннет за руку и долго сидел с ней.

Трое суток рядом был, не мог уйти — все дела по одному месту пошли.

Не отпущу тебя, ласточка, — твердил.

Почему ласточка? Само в ту ночь вырвалось. Она зверя моего из спячки вынула, страдал он по ней и сдохнуть рядом готов был. И почему раньше я ничего этого к жене не чувствовал? Словно весна пришла. И даже запах у Аннет переменился, манящий стал, сладкий. Дурел я с ней.

Когда оживать стала моя ласточка — только тогда я делами смог заняться и уехал в свой замок. Стал бывать у неё наездами. Она глаза дикие делала при виде меня, бледная была, всё время лежала в постели.

Молчала и лишь ресницами длинными хлопала. Но живая была — и я доволен был.

Так прошёл месяц.

А Меделин скандалить пыталась. Но я осёк её быстро, о ребёнке думать велел. О моём ребёнке! Я так гордился и радовался, что будет сын.

А потом. Лекарь доложил, что здоровая моя ласточка.

И я дела все оставил и приехал. Она поняла, зачем приехал, — и спряталась от меня в спальне, наивная.

Я вошёл. И была у нас ночь. Моей была ласточка, и зверь ревел внутри довольный.