Все. Теперь во мне больше ничего не осталось.

* * *— Почему не сказал?

По моему бледному лицу оторопело скользит потрясенный взгляд отца.

Смело его перехватываю.

— Не захотел.

Мы в палате одни. Я сижу, опираясь на спинку кровати.

Отец уже приезжал, пока я был в реанимации. Но поговорить почти не удалось: сон отказывался надолго выпускать из крепких невидимых объятий. Я лишь успел хрипло попросить забрать к себе Сенатора на время.

— Как ты мог молчать все это время?! Йохан, я говорил с врачом. И я имею право знать, что происходит с моим сыном.

Ты так не считаешь?!

Морщусь от его громкого сурового тона. Но по-настоящему меня это никак не задевает.

— Ну вот, — кисло бросаю, равнодушно отворачиваясь. Не хочу ни с кем говорить. Не хочу никого видеть. — Теперь знаешь. Легче стало?

— Зачем ты так? Сын…

— А ты зачем? — резко проворачиваю голову и удерживаю растерянный светло-серый взгляд. — К чему твое осуждение? Твои хваленые нравоучения? От них кому-то проще станет? Полегчает кому-то?"

"Заставляю себя закрыть рот, понимая, что попросту срываюсь. Нервы не выдерживают.

А здесь выплеснуть эмоции некуда. Поэтому они накопились, превратившись в тяжёлую глыбу. И давят, давят, давят…

— Мать слёзы дома льёт, а ты…! Я не пустил ее в больницу!

— Мы говорили недавно. Я сказал, что прекрасно себя чувствую.

— А не это нужно говорить, Йохан. Не это…

Внутри неимоверное что-то. Я не хотел никому делать больно. Когда осознал, что дни мои сочтены, мне казалось, что я столько не успел… столько всего ещё хотел бы сделать… И времени с родными проводить больше… и поменять многое, достичь, дойти, добиться…

— Что я могу сделать, скажи! Врачей найти? — добавляет отец после продолжительного молчания.

— Скажи что? Не молчи только… я ведь тебе не враг…

Только сейчас замечаю, что на лице его морщин много, следы усталости. А ещё затравленное выражение и чувство бессилия.

— Да не надо, отец. Не надо. Поживу столько, сколько отведено мне. И так задержался.

— Ты умирать собрался? — подбородок его дрожит, а голос вдруг становится слабым. Тихим. В глазах ужас. Я не привык его таким видеть. Обычно там было превосходство. Жёсткость.

Алчность. Но не теперь.

Кривая горькая ухмылка прорезает мои губы. Мне нечего ответить, просто нечего. Он не понимает, что ли? Правда не понимает?

— Меня никто не спрашивал. Наверное, несколько месяцев у меня в запасе ещё есть.

Говорю, но сам не верю. А откуда вере взяться? Я и так делал все, что мне предписывали. И все разлетелось на осколки. Второй раз намного тяжелее. Потому что в первый все же веришь, что это еще не конец.

Отец багровеет на глазах. Голос его становится сбивчивым.