Иногда он называл имена писателей или поэтов, о которых я прежде не слышала, и я старалась запомнить их, что потом поискать их произведения в местной книжной лавке.

Однажды месье Бризьен в привычное мнение не пришел, и я не просто расстроилась, но и испугалась, не случилось ли чего. Я не могла играть и так и сидела у рояля, не видя нот из-за слёз — до тех пор, пока Рикарда не сообщила, что месье Теодор уже сидит на лавочке.

Но я всё равно не смогла прикоснуться к клавишам и вышла на улицу, чтобы узнать причину его опоздания.

Он поприветствовал меня первым — он уже различал звук моих шагов:

— Простите, мадемуазель Луиза, я задержался.

И в качестве извинения прошу принять вас небольшой подарок.

Он протянул мне нечто, упакованное в красивую бумагу. Судя по очертаниям, это была книга, и я, взяв ее в руки, замерла в нерешительности. Мне ужасно хотелось развернуть бумагу, но я не была уверена, прилично ли будет, если я сделаю это прямо сейчас. Но месье Бризьен явно ждал именно этого.

Когда я увидела то, что скрывала упаковка, то не смогла сдержать восхищенного возгласа. Это был альбом нот в твердом кожаном переплете с золотым тиснением.

Никогда прежде я не держала в руках ничего подобного. Это была настолько красивая и дорогая вещь, что было понятно — он не мог купить ее ни в одном из магазинов Тулена. А это значило, что он заказал ее — либо в столице Канзии, либо в самой Керландии. Заказал специально для меня!

Но это означало и другое — я не могла принять столь дорогой подарок! Это было бы нарушением всех правил приличий.

Он угадал мои сомнения без всяких слов.

— Прошу вас, мадемуазель Луиза, не раньте меня отказом принять его! Поверьте — за этот месяц, что я провел в Тулене, вы подарили мне нечто гораздо более ценное — свое внимание, свою приязнь.

Я никогда этого не забуду.

Он говорил так, словно прощался со мной. Я знала, что рано или поздно он уедет из Тулена, но сейчас, услышав его слова, я ощутила боль в сердце.

Сама того не заметив, я так сильно привязалась к нему, что сама мысль, что на следующий день лавочка перед нашим домом окажется пустой, показалась мне невыносимой.

Мне следовало подумать об этом раньше и ограничить наше общение.

Разве сложно было предположить, что мое израненное сердце потянется к нему?"

"И ведь я видела, что тоже не была ему безразлична. Он так жадно ловил каждое мое слово, и так сиял, когда я, помогая ему перейти по мостику ручей, брала его руку в свою, что невозможно было истолковать это иначе.

Но я с самого первого дня знала, что между нами как мужчиной и женщиной не может быть решительно ничего. И дело было не в его увечье. О, вовсе не его слепота была помехой нашему счастью.