Заведя руку за голову, Подкидыш метнул нож, полетевший со знакомым звуком «вух-вух-вух». Несомненно, этот звук обладает гипнотическим свойством. Часовой, если и видел, не мог оторвать глаз, не мог уклониться.

Подкидыш подошел ближе. Нож до упора вошел омоновцу в горло.

Глава 17

«Я здесь...»

1

От Андрея ничего не скрывали. Он знал, что его казнь назначена на двенадцать часов завтрашнего дня. Командира грозненского ОМОНа он видел лишь три раза: в Дагестане, когда он приехал за ним, в Грозном, когда шел к базе впереди пленника, и часом спустя, когда Малик спустился в подвал и с минуту неотрывно смотрел на летчика.

Странно, но во взгляде чеченца не было ни лютой ненависти, ни злобы. В его глазах читалось изнеможение. И непонятным остался его жест: Абдулгамидов снял черный омоновский берет и долго, как на похоронной церемонии, держал его у бедра. Может, действительно видел перед собой покойника? Но к чему этот ритуал отдания почестей? Непонятно.

И все это молча.

Надев берет, закрыл камеру, а ключ положил в карман. Дождался товарища, потом вплотную приблизился к решетке: «Готовься, шакал: через три дня тебе перережут глотку», и только после этого ушел.

Чтобы возвратиться через три дня. Об этом пленнику напоминали постоянно.

В Дагестане, когда его передавали в руки Абдулгамидову, из разговоров между чеченскими омоновцами и боевиками он понял, что Асланбек Давкаев убит, значит, деньги за пленника должен получить цивильно одетый мужчина по имени Джавгар. Спор за выкуп разгорался с каждой минутой, а у Андрея вдруг отлегло от сердца: Асланбека убили. Может, напали на его след, и гибель полевого командира не случайна?

И сколько ни вслушивался он в чеченскую речь, понять ничего не мог.

Но как связать их между собой? Только намертво. Пусть даже связи между ними никакой нет. Просто с ними легче жить и надеяться.

Сергей и Главное разведывательное управление.

Свой человек у омоновцев в ГРУ? Эта мысль пришла лишь затем, чтобы не возвращаться никогда.

«Готовься, шакал: через двенадцать часов тебе перережут глотку».

Через десять...

Наконец его оставили одного, никто не пришел напомнить ему об истечении еще одного часа.

Опасаясь навлечь на себя гнев часового, Андрей изредка подходил к решетчатой двери и тихонько звал: «Эй!.. Есть здесь кто-нибудь?..» Коридор длинный, никто не отзывался. Однако он продолжал звать: «Эй!..»

Невыносимо тоскливо одному; те времена, когда рядом находились товарищи по несчастью, можно назвать счастливыми.

* * *Малик Абдулгамидов ворочался с боку на бок, но уснуть не мог.