Подождав, пока он немного остынет, достал последнюю черствую лепешку и принялся кормить Альва-Мари.

– Маша, надо кушать, даже через силу, – говорил я ей, когда она принялась отнекиваться. Температура у нее спала, и я все-таки настоял, она взяла ложку и принялась есть. Ела без аппетита, но ела, я же, достав бутылку со своим самогоном, налил в кружку грамм сто пятьдесят и выпил все одним махом. Спиртное обожгло пищевод и даже выжало у меня слезы, не зря я его два раза перегонял, берег раны промывать, но и для профилактики простуды тоже пригодилось.

– Спасибо, я наелась, – отрываясь от котелка и передавая мне ложку, сказала девушка. – Почему ты меня назвал другим именем? – вдруг поинтересовалась она. Я от неожиданности поперхнулся супом и, прокашлявшись, сказал не то, что хотел.

– Там, где я раньше жил, у женщин есть такое имя, Мария, а ласково их называют Машей или Машенькой.

– Хорошо, ты поешь и все мне расскажешь, – улыбнулась она. Поев, я накрыл остаток варева вторым котелком, снова подкинул дрова в костер и принялся затаскивать дерево, при этом оставив его частично на входе в пещеру, рассудив, что ветви, торчащие в разные стороны, не дадут проникнуть в пещеру хищникам.

Развесил мокрые одежды вблизи костра на воткнутые в расщелины и трещины в стенах пещеры ветки и тоже стал укладываться спать."

"– Барон, ложитесь рядом, так будет теплей под одним плащом, – проговорила Альва-Мари, и даже в сумраке пещеры было видно, как она покраснела. Я пододвинул свой войлочный коврик и прилег, накинув на себя край своего же плаща. На стенах пещеры плясали причудливые тени, создаваемые всполохами костра. Я лежал, думая о том, что еще предстоит впереди, а предстояло совсем немного, только и того, что прорубиться, обманув смерть, через последний пост и бросить «Утреннюю звезду» в жерло старого вулкана, в котором и был пробой между мирами, закрыв его.

Незаметно уснул, правда, пару раз просыпался, подкидывал ветки в костер и снова ложился. Среди ночи Альва-Мари вдруг всхлипнула, я осторожно прижал ее к себе.

– Спи, спи, солнышко, все будет хорошо, – прошептал я, и она затихла, а потом обхватила меня рукой и прижалась всем телом.

Утром, пробудившись, тихонько выбрался из объятий девушки, набрал в котелок снега и, растопив его, умылся сам, затем опять набрав снега, нагрел воды и, когда проснулась Альва-Мари, полил ей, помогая умыться. Одежда высохла, но я не стал предлагать ей переодеться, пусть уже побудет в этой, а сухую наденет, когда пойдем.

С горем пополам заставил ее съесть несколько ложек похлебки, остаток доел сам.

Девушка была бледная, и лишь на щеках светился нездоровый румянец. Я заставил выпить ее таблетку парацетамола и опять сделал ей укол антибиотика.