— Чего приперся? По делу или бухать?

— Дело есть, — кивнул я, а про себя отметил, что хлама в ограде Михалыча заметно поубавилось.

Неужто в нём умер Плюшкин? Странно…

— Правильно. Я ведь в завязке. Пошли тогда в дом, — он кивнул псу. — Агат, назад! Курвец, мать твою…

Агат заворчал, но послушно нырнул в огромную будку размером с дачный домик для хоббитов, что была в вольере. Михалыч закрыл щеколду двери вольера, которая тут же жалобно скрипнула под напором.

— Не вырвется? — спросил я.

— Не-а, — буркнул Михалыч. Но на шпингалет глянул недоверчиво. — Пошли, пока Агат добрый и послушный.

* * *Мы вошли в дом, и я даже остановился на пороге. Огляделся, не узнавая обстановку: ни кабаньей башки на стене, ни облезлого чучела глухаря, с которым Михалыч нет-нет, да и чокался рюмкой. Раньше его жилище было похоже на какую-то псевдоохотничью сторожку, пропитанную запахом оружейной смазки, табака и сивушного самогона. Теперь же дом превратился в самое обыкновенное человеческое жилье.

Небогатое, конечно, без изысков и новомодной мебели, но вполне приличное и ухоженное.

— Видал? — довольно подмигнул Михалыч. — Это всё Танюшка моя постаралась.

— Танюшка? — удивлённо вскинул я бровь.

— Ну да. Подженился я тут недавно, — охотно признался он и тяжело опустился на кухонный уголок, пригласительно махнув рукой на место рядом. — А всё, Макс, благодаря тебе да Русланчику.

Он широко улыбнулся, щурясь и разглаживая несуществующую бороду по привычке.

— Интересно девки пляшут, — хмыкнул я. — Это каким же образом?

— Чё, не помнишь, что ли? Вы ко мне приехали, бабского пойла привезли. Из кактуса который… как его?

— Текила, — напомнил я.

— Во! Текила эта ваша! Ну мы её тогда и оприходовали.

А я ж организм годами под другое затачивал. Под один напиток только — водочку. Ну, под два, вернее — водку и самогонку. А тут бабская эта дрянь.

— Да не бабская она, — вставил я в защиту напитка.

— По мне, что дороже пятисот рублёв — все бабское и понтовое. Да неважно… — отмахнулся Михалыч. — Короче, наутро так мне херово стало с ентой тиккурилы.

— Текилы, — поправил я.

Но он как будто бы не обратил внимания, мол, всё едино.

— Ага, думал — всё, помираю. Будто ежа проглотил. Даже скорую пришлось вызывать.

Вот Танюшка и приехала тогда. Врачиха. Не молодая, но ладненькая. Пощупала она меня, послушала, померила там чего-то своими приборчиками и сказала: 'Всё, мужик, пить тебе никак нельзя, а то мотор барахлит — раньше времени на тот свет отправишься. А у меня, говорит, работа тяжёлая, каждый день спасаю таких вот героев… А голос такой заботливый, ласковый, глазищи добрые-добрые… Ну я чё-то струхнул и завязал после того дня наглухо. И с водкой, и с самогоном, короче. А с Танюшкой наоборот — как-то прижилась она сразу.