Бумага дрожала в его руках, это было отчётливо видно. Он поднял глаза, глядя на меня с ужасом, и на секунду мне показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Я стоял молча и неподвижно, ощущая холод и ярость внутри. Пора было заканчивать с этим раз и навсегда.

* * *Палыч сидел молча, белее снега. Он смотрел на меня, и в глазах его читался ужас, смешанный с неверием, будто перед ним стояло нечто невозможное, необъяснимое, почти потустороннее.

— Кхм… Кто… кто ты?.. — наконец, с трудом выдавил он из себя.

— А ты как думаешь? — усмехнулся я холодно и горько.

— Ты пришёл убить меня?.. — почти шёпотом произнёс он, с отчаянием улавливая мой жест.

Моя рука уже готова была нырнуть под рубашку и выхватить пистолет. Он заметил выпуклость оружия под тканью и прекрасно понял: малейшее его движение — и я выстрелю.

Он инстинктивно попытался потянуться к столику, в котором был выдвижной ящик, но я качнул головой и тихо сказал:

— Не надо.

И показал взглядом на пистолет, давая понять, что ему уже не успеть. Он всё понял и застыл на месте, руки его повисли беспомощно. Он не попытался больше достать оружие. Может, потому что знал, что не успеет, а может, просто не хотел — сейчас в душе он даже хотел подчиниться мне.

— Знаешь… Это гложет меня всю жизнь, — вдруг тихо заговорил Палыч, опуская взгляд вниз и слегка покачиваясь, будто был пьян или принял смертельную дозу яда. — Я… я нехороший человек. Лютый был моим другом, лучшим другом. Но… я убил его. Не сам, но…

Я дал ему время на ещё один вдох, чтобы он мог продолжить говорить.

— Я убил, потому что он слишком близко подобрался к Валету. Я не смог иначе. А теперь… теперь ты подобрался к нему слишком близко. Это я вызвал этих спецов. Хочешь — верь, хочешь нет, но это я. Но сам же тебе о них и рассказал, предупредил… Меня… Меня, сука, мучила совесть. Я перестал спать ночами. Я вдруг понял, что снова предаю хорошего человека. И понял, что не смогу сделать это снова. Но и уйти сам не мог, понимаешь? Если бы ты вышел на Валькова, то ты вышел бы и на меня. Мы же с ним давно партнёры…

Он вдруг поднял на меня глаза, полные отчаяния и растерянности:

— А вот ты… Кто такой ты, я не понимаю. Я пробил тебя. Нет никакого опера Ярового в Москве. И здесь тоже нет такого человека. Здесь есть только штабной лейтенантик Яровой, который никак не может быть, — он окинул меня диким, полубезумным от отчаяния взглядом, — тобой. Кто же ты?

— А ты как думаешь? — повторил я с холодной улыбкой, и взгляд мой стал жестким, таким, каким я смотрел на него когда-то в прошлой жизни, во время наших частых дружеских ссор.

Он вдруг замер, осёкся и едва слышно произнёс:

— Нет… не может быть…

Я достал старое удостоверение.