Надо сказать, что все последнее время я старалась предельно осторожно пользоваться косметикой, чтобы не шокировать своим видом тонкие чувства нашего будущего генералиссимуса, однако ради своего первого бала я решила накраситься посильнее. Сделав себе великолепные глаза с помощью удлиняющей туши, теней и подводки, я в соответствии с последним писком предвоенной моды увеличила губы и накрасила их вполне приемлемой по цвету помадой. В результате я стала напоминать себе сильно отощавшую Людмилу Целиковскую. И поскольку ее образ меня вполне устраивал, я перешла к заключительному этапу подготовки.

Держа данное Сталину слово, я нарядилась в длинное золотое платье с глубоким вырезом, надела свои разведтуфли и дополнила весь этот наряд накинутым на плечи тонким прозрачным шарфом.

В 18.45 я положила паспорт в клатч, который, по моим расчетам, все должны были принять за обычную театральную сумочку, и позвонила Натанычу.

– Карета уже подана? – спросила я, услышав в трубке его хрипловатый голос.

– А как же! Крысы стали кучерами, мыши – телохранителями, а тараканы – сексотами нэкэвэдэ.

– Тогда иду.

Я выскочила из комнаты и врезалась в сына, который что-то искал на коридорных книжных полках.

– Ой, мам! Ты куда это собралась?

– На банкет.

Я попыталась его обойти, однако он не торопился так просто отпускать меня из дома и загородил проход:

– А с кем?

– Глеб, отстань. Одна иду.

– А кто тебя проводит?

– Проводит… Проводит… Сталин Иосиф Виссарионович меня проводит.

Он хихикнул и, попрощавшись, сказал, чтобы я не забыла взять сотовый.

– Обязательно! Он там мне будет просто необходим…

Быстренько добежав до девятого этажа, я впорхнула в уже открытую дверь.

– Да! – восхищенно встретил меня Натаныч. – И чего ты тратишь время и летаешь в 1937 год? Давай на чуток попозже и прямо к Берии! Он бы уж там с тобой поговорил о сексуальной революции и половом вопросе…

Я постучала ему в грудь сумочкой:

– Надоел ты уже со своим Берией. Он у тебя в каждой бочке затычка. Давай-ка лучше думать, на какое время таймер устанавливать.

– Да… Да… Таки это же вопросик серьезный… – протянул Натаныч и уселся верхом на стул. – Это тебе, знаешь ли, не фунт изюма – испариться с пира на глазах всего Политбюро. Здесь надо все хорошенечко обмозговать…

– Ну сколько это все там у него обычно длилось? – стала рассуждать я. – Часика три? Четыре?

– Четыре? – расхохотался Натаныч.