Выбрав самый светлый кусочек стекла, вглядываюсь в пространство вокруг: какой-то двор, обнесённый высокой стеной. Чуть в стороне проходят люди или кто-то на них похожий. Ни намёка на лес, которым пахнет здесь, внутри. Кажется, за стенами город, но гарантировать это по нескольким видимым крышам не могу: может, это соседние поместья или технические постройки.

Так ничего определённого и не высмотрев, отправляюсь изучать книги, хотя брать их с полки как-то кощунственно: это место слишком похоже на музей.

Как музей я его и осматриваю, восхищаясь резьбой по дереву и искусной работой с металлами, великолепием некоторых фолиантов, красотой серебряных и золотых пюпитров с драгоценными камнями на втором и третьем ярусах.

Проверяя уютность кресел и диванчиков, расставленных тут и там для отсутствующих сейчас посетителей.

«Это всё стоит немеряно!» – думаю всякий раз, когда тыкаю пальцем очередное великолепное творение, милую детальку, вдруг показавшийся почти живым серебряный цветок или изумительно сверкающий камень.

Клептоманией не страдаю, но в этом месте столько штучек, которые так и хочется отковырять и захватить с собой.

Ну или просто потыкать.

Я как раз ковыряю на нижней незаметной посетителям части пюпитра тёмный камешек с огненными искрами внутри, когда сзади раздаётся вопрос:

– Что вы тут делаете?

Вздрогнув, медленно разгибаюсь и разворачиваюсь к свидетелю моего эксперимента. Так и хочется сказать: невиноватая я, оно как-то само ковырялось. И вообще одержимость, злые менталисты…

Слуга Санаду, Эдмунд, смотрит на меня с непередаваемым выражением лица.

Тут и осуждение.

И недоумение.

И недовольство.

Смесь всякого, но могу сказать точно: ни малейшего намёка на радость, ни оттенка гостеприимства.

Вот оно – местное чудовище.

– У вас там камушек криво вставлен, – сообщаю с самым честным видом. – Вам бы мастера позвать поправить, а то отвалится, потеряется…

– Здесь ничто не теряется, – чеканит Эдмунд.

– Это дом Санаду? – уточняю осторожно.

Потому что если это его дом, то шикарные ремонты в Академии Санаду делал не на зарплату соректора, а на свои кровные, и тогда мой хитрый план обогатиться на этой должности кроется медным тазом. Хотя, может, Санаду за столетия вампирской жизни с зарплаты на такую красоту накопил?

Оглядываюсь по сторонам: если так, то у Санаду очень долгая жизнь.

– Нет, – роняет Эдмунд. – Это не его дом.

Выдыхаю: ну и хорошо, а то я бы неловко себя чувствовала с таким богатеем – они же все с особенностями, требованиями повышенными, наследственными заморочками.

Сощурившийся Эдмунд вглядывается в моё лицо. И вдруг высокомерно вздёргивает подбородок:

– Не отковыривайте тут ничего. Это достояние Лофтийского кантона, за порчу имущества нарушителя ждёт суровое наказание.