Свободна!

С этими словами Эмиль подхватил красный комок своей мантии и решительно направился к выходу. Злющий, как все черти ада, и холодный, словно арктический лед.

– Лорд Глун! – взмолилась я.

– Что еще? – рыкнул брюнет, оборачиваясь.

«Что еще»? Если честно, хочется приступить к медитации, но ведь во время медитации возможны непроизвольные выбросы силы, а защита в этой аудитории, как понимаю, уже того, кончилась. Да и одна медитацией я никогда не занималась, за мной присмотр нужен. То есть мне нужно, чтобы Эмиль проводил в другой зал и… остался.

Но совершенно понятно, что продолжать занятие он не намерен, и раз так, всплывает другой момент – нам нужно обсудить побег. Увы, но откладывать это обсуждение, даже несмотря на прескверное настроение норрийца, я не могу.

– Вы только скажите, когда мы уходим в империю, – понизив голос, попросила я.

Удивительно, но он ответил, причем сразу и без кривляний:

– Скоро, Дарья.

А поймав мой удивленный взгляд, пояснил:

– Нам нужно решить вопрос с переселением кшерианца, плюс я должен закончить кое-какие свои дела. Думаю, на все уйдет порядка двух недель, не больше. В любом случае задерживаться здесь дольше необходимого я не намерен.

«Кое-какие дела»? Черт. Лорд Глун, не надо…

– Не надо, – повторила уже вслух. – Эмиль, я вас умоляю…

Норриец по-прежнему был живым воплощением гордости и арктических льдов, и тем красивее выглядели удивленно приподнятые брови. Впрочем, уверенности в том, что он действительно не понял, о чем говорю, у меня не было. Ведь Эмиль сам меня, в числе остальных, в зал с межмирным порталом водил!

Но я в отличие от него играть в намеки не собиралась. Вздохнув поглубже, сказала прямо:

– Эмиль, я поняла ваши намерения. И я вас действительно умоляю – не надо. Мы не выберемся из конфедерации с таким грузом.

– С каким грузом? – Нахмурился норриец.

– С порталом, – пояснила я. И поспешила добавить: – Эмиль, я не сомневаюсь, что вы очень сильный маг и вам многое по плечу, но воровать эту каменную глыбу – перебор. Нас засекут раньше, чем…

Договорить я не смогла. Просто на лице Эмиля отразился глубочайший шок, а спустя минуту, которая потребовалась для осознания, он расхохотался.

И смеялся так, что стены дрожали, осколки разбитого зеркала едва ли не подпрыгивали, а стекла в высоких окнах норовили задребезжать и осыпаться. А самым ужасным было то, что Глун веселился искренне! И эта его искренность вызвала бешеную, просто убийственную волну смущения.

За свою жизнь я не раз чувствовал себя дурой – ну а с кем не бывает? Но сейчас я была кем-то «сверх»! Дурой… ну даже не в квадрате, а в какой-то особенной, миллионной степени. А самое жуткое – находясь под действием своих эмоций, я не могла говорить.