Его жеребец был найден и возвращен несколько дней назад, но после такого приключения сделался чересчур пуглив и неуправляем. Конюхи боялись к нему подступиться: негодник скалил зубы и пытался достать дерзкого копытом. Линкольну приходилось самому чистить стойло и работать скребницей.

Мелисса немного постояла, наблюдая за Линкольном, пока он ее не заметит. В последнем стойле трудился Йен Третий. Он сразу увидел племянницу и кивнул, очевидно, не собираясь уделять им особого внимания. В любом случае он стоял слишком далеко, чтобы услышать разговор.

Она так и не дала знать Линкольну о своем присутствии: так приятно было смотреть на него! Он сбросил сюртук, закатал рукава батистовой рубашки, уже промокшей от пота. Да и на лбу собрались крупные капли. По ее мнению, он давно нуждался в стрижке. Волнистые волосы ниспадали почти до плеч.

Никогда еще он не казался ей настолько… шотландцем. Отец Мелиссы никогда не чурался тяжелого труда, не то что английские лорды.

— Ты уже делал это раньше? — заметила она наконец. — А я думала, что такой важный господин оставит подобное занятие конюхам.

При виде Мелиссы карие глаза зажглись радостью. Линкольн выпрямился, вытирая пот со лба.

— Я предпочитаю жеребцов. Этот у меня несколько лет, — пояснил он. — Мои конюхи привыкли к нему, знают, что он способен выкидывать всякие фортели, но здешние люди его побаиваются, вот и приходится делать работу за них. Правда, я ничуть не возражаю. Скорее наоборот, очень люблю лошадей.

Она подошла, облокотилась на перегородку.

— А почему ты предпочитаешь жеребцов?"

"Линкольн пожал плечами и продолжал расчесывать гриву животного.

— Сам не знаю. Возможно, потому, что мне нравится поединок характеров. Нравится доказывать, кто над кем хозяин.

— А этот? Уверен, кто хозяин?

Линкольн ухмыльнулся:

— Воображает, что он. Временами я уверен, что он всего лишь меня терпит. А что привело тебя на конюшню?

— О, я почти забыла! Пришло письмо от твоей тети Генриетты. Она пишет, что твоя мать вернулась домой, в Шотландию. Не понимаю, почему она послала его мне, а не тебе.

Перемена в Линкольне была немедленной и чересчур очевидной. В глазах погас теплый свет. Губы сжались в твердую линию, лицо стало сухим, замкнутым, а в голосе зазвенели льдинки.

— Возможно, потому, что мне это абсолютно безразлично, — отрезал он.

Но Мелисса, словно не обращая внимания, беспечно заметила:

— Хм-м, думаю, она предполагает, будто мы все равно что женаты, и новость меня заинтересует.

— Почему?

— На случай, если я захочу навестить ее.

— Ты не захочешь.

Мелисса раздраженно подбоченилась.

— Только не указывай, чего я должна и чего не должна хотеть!

Линкольн вскинул брови.