Подозреваю, стыдился сам себя, считая свои недостатки ужасающими, и напрасно мы его уверяли, что это совсем не так.

К тому же Донахью давно заглядывался на дочь кузнеца, а месяц назад, на весеннем балу в Ровердорме, я получила подтверждение своим догадкам. Заметила, как Донахью стоял в стороне от танцующих, краснея и сжимая руки в кулаки, но при этом глядел только на нее.

Долли Солвейн тоже на него посматривала. Причем со значением.

Не сказать, что она была настоящей красавицей, но таких, как Долли, в Ровердорме называли «кровь с молоком».

Вот и я тоже смотрела – то на мнущегося Донахью, то на дочь кузнеца, которая призывно на него поглядывала, отказывая то одному, то другому своим кавалерам.

Признаюсь, к середине танцев мне захотелось подойти и дать сыну Уны хороший подзатыльник, отправив его наконец-таки к Долли. Но я не стала этого делать – понимала, что в таких вопросах сила не поможет. Даже разговоры не помогали, хотя я всячески пыталась настроить Донахью на нужный лад.

Не только я – Уна давно пилила сына насчет внуков, а я успела пару раз намекнуть, что пустующий коттедж на территории «Поющей Ивы» может стать их.

Но дальше переглядываний дело у них с Долли не шло.

Зато со мной Донахью почти не робел и не заикался – наверное, потому что не рассматривал меня в качестве романтического объекта. Только как свою хозяйку, которой он был предан душой и телом.

Я тоже его не рассматривала…

Вернее, рассматривала, но только когда размышляла, как получше и побыстрее свести их с дочерью кузнеца. А еще – когда два года назад Донахью заболел воспалением легких, а я прикидывала, что б такого заварить ему из трав, чтобы стало полегче, потому что моя целительская магия не помогала.

Потом он сломал руку, упав с лесов, когда пытался залатать дыру в крыше западного крыла. Затем наступил на ржавые вилы, что добавило мне тревог, потому что воспаление крови мне было не вылечить. Боги в тот раз миловали, но после этого он заболел чем-то таким, что мой разум отказывался классифицировать.

Спасла Донахью тетя Прим, заявив, что однажды обучит этому и меня.

А еще Донахью обожал Грома, которого мне подарила тетушка на шестнадцатилетние. Великолепный вороной жеребец с отметиной на голове в виде молнии значил для меня очень многое.

Наверное, потому что он был только моим. И еще я иногда чувствовала, словно он – часть меня.

Науке обращаться с лошадьми меня обучил парнишка из племени чикотто, который привел жеребца из резервации в день моего рождения. Они стояли с Громом на газоне перед входом в «Поющую Иву», и тетушка Прим, подведя меня к окну на втором этаже, сказала, что это ее мне подарок.

К подарку прилагался еще и Шоун, парень примерно моего возраста. Он оставался у нас почти год – учил меня правильно обращаться с Громом.