Михаил Семенович так и понял, потому что заорал ужасным голосом:

— Берта!

Беззаветная поклонница таланта, компаньонка и домоправительница Дарьи Берта Григорьевна достойно и не спеша спустилась по лестнице не на хамский крик, а по служебной необходимости. Сообщила хозяйке дома:

— В столовой давно уже все готово, Дашенька.

— Берта, — на этот раз тихо, но угрожающе позвал Кобрин.

— Что может быть хуже выпившего еврея? — сама у себя спросила Берта Григорьевна и сама же ответила: — Только выпившая еврейка.

— Так давай же надеремся с тобой вдвоем, Берта! — взревел Михаил Семенович и вдруг зашептал: — Водка есть?

— У нас все есть, — гордо ответила Берта.

— Сейчас же Славику налей. Он в трезвости наверняка от страха в штаны наделал.

— Тогда ему душ надо принять, а не стакан водки, — резонно возразила Берта.

— Душ он уже принял, — сообщил Михаил Семенович и позвал: — Славик!

Комната для гостей, соответствующих рангу шофера Славика, находилась на первом этаже впритык к прихожей. Оттуда Славик и явился.

— Слушаю вас, Михаил Семенович.

— С нами посидишь или у себя водки выпьешь и спать? — спросил босс так, что Славику ничего не оставалось, как ответить:

— Лучше у себя.

Больно спать хочется.

— Ну, как хочешь. Берта, распорядись.

— По какому праву вы здесь командуете, Михаил Семенович? — раздувая ноздри греческого своего носа, спросила Берта Григорьевна."

"— Не командую — прошу. Просто голос у меня такой, — примирительно объяснил Кобрин и для большей убедительности погладил Берту по заду. Она демонстративно отвела его дерзкую ручонку и пошла выполнять просьбу.

В столовой долго не задержались: издергались, нанервничались, смертельно устали.

Поклевали по малости (пить вообще больше не хотелось) и разбрелись по своим комнатам.

Константин смотрел в окно — не спалось. Слабый свет от подъездного фонаря обнаруживал у его окна черные, будто изломанные страхом переплетения подвижных ветвей — был ветер. Он в который раз поменял бок. Перевернулся, еле звеня пружинами неширокой гостевой кровати.

Скрипнула дверь, и невидимая Даша спросила:

— Можно к тебе?

— Входи, — разрешил он и включил ночник.

В ночной рубашке, в накинутом на плечи цыганистом платке, Даше стояла на пороге и заплетала косичку из своих не особо длинных волос.

Сообщила в полумрак (ночник освещал только Костины руки на белой простыне):

— Не спится.

— Ага, — согласился он.

Она присела на край кровати доплетать косичку. Он закинул руки за голову и откинулся на подушки. Она доплела косичку, послюнила пальцы, туго закрутила ее хвостик, чтобы косичка не расплеталась, и спросила грустно и протяжно:

— Почему все так страшно, Костик?

— Потому что ты сама себя боишься, — твердо ответил он.