Четыре дня не могу остаться с ней наедине, постоянно увлекаемый то Аллой, то матерью. Прихожу в спальню глубокой ночью, когда мама и дочь, вдоволь наговорившись, наконец, позволяют мне уйти.

Вот и сейчас, возвращаясь в нашу комнату, предполагаю увидеть тонкое тело, мирно спящее в нашей постели. Но нет. Звуки воды, доносящиеся из душевой, доказывают, что Вишенка не ложилась.

Не думая, скидываю одежду и уже через пару секунд врываюсь под прохладные капли, остановившись у неё за спиной.

‒ Привет, ‒ прижимаю к себе манящее тело, и моё тут же реагирует возбуждением, ‒ можно к тебе? ‒ прикусываю за шею, получая еле слышный стон.

‒ Можно…

Разворачиваю к себе желаемый объект и останавливаюсь ‒ она плакала.

‒ Что случилось?

‒ Всё нормально, ‒ меня уже тошнит от этих двух слов.

‒ Не нормально. Плакала? Тебя выдают красные глаза.

‒ Пена попала и только, ‒ шепчет и смотрит вниз.

‒ Лана, что происходит? ‒ поднимаю личико за подбородок, чтобы считать каждую эмоцию

‒ Просто я соскучилась, ‒ ведёт ладошкой по моей груди, жадно впиваясь в кожу пальчиками. ‒ Ты так долго ко мне не прикасался… Перегорел, да?

‒ Мама и Марита требуют внимания, да и дочери я обещал отдых. Но это никак не относится к нам с тобой. Закрутился всего на четыре дня.

‒ А кажется целую вечность не целовал, не шептал нежное «Вишенка». Охладел, да? ‒ с мольбой во взгляде ждёт ответа в миллиметре от моих губ. Пронизывает насквозь, меня встряхивает, когда осознаю, что всё это время не уделял ей время, погрузившись в проблемы семьи.

‒ Охладел? ‒ толкаюсь возбуждённым членом в девичье бедро, впиваясь в вишнёвые губы. Пробиваюсь языком глубоко-глубоко, показывая, насколько соскучился и как голоден.

В Москве наша близость происходила каждый день, иногда по несколько раз, и сейчас тело болезненно отзывается предвкушением тесноты моей Вишенки.

‒ С чего начнём? ‒ Я почти приучил её говорить открыто о своих фантазиях. Постель не то место, где стоит стесняться и умалчивать о своих желаниях, какими бы порочными они ни были. Если бы, в своё время я не сдерживал Ольгу, возможно, сохранил бы семью.

‒ С твоего голодного рта, ‒ шепчет.

Намёк понял. Я знаю, что это значит. Опускаюсь на колени, закидываю ножку на плечо, впиваясь ртом в розовую промежность и впитывая первый стон. Тараню ртом складочки, с силой всасывая клитор и смакуя набухшую плоть.

‒ Вот так, Лис, ‒ извивается на моём языке, ‒ так, как мне нравится. Так, как умеешь только ты.

Пальцы Ланы скользят в моих волосах, царапая кожу. Двигает бёдрами навстречу, срываясь в протяжные стоны и нежности, которые она шепчет бесперебойно, когда мой язык порхает между её ног. Отзывчивая и горячая, срывающая все запреты и позволяющая мне делать всё, что пожелаю с её телом.