Нужно работать со свидетелем, а как с ним работать, если его завтра выпишут и он в Питер укатит?!

За спиной у него что-то прогрохотало, как будто поезд по рельсам прошел, и он оглянулся. Все больные в халатах смирно стояли по стеночке, а по середине коридора катилась телега с железными бочками. Из бочек выплескивалось на дно телеги, и пахло невкусной едой.

— Обед повезли, — мечтательно прошелестел кто-то из больных, и коридор вновь пришел в движение — все потянулись следом за грохочущей телегой.

Все было бы ничего, если бы Максим Вавилов не чувствовал себя виноватым — а он чувствовал.

Он точно знал, что Катя Самгина ни в чем не виновата, знал, и все тут, и понимал, что из-за его промашки, непрофессионализма она чуть не погибла, и — вот что хотите делайте! — найти того типа, что душил ее, было для него делом чести.

Все же он офицер.

— Вот вы где, — шепотом произнесли у него за спиной. — А мне Света, сестра, сказала, что вы уже ушли.

Он обернулся.

Свидетельница стояла у него за спиной и улыбалась. Горло у нее было замотано бинтом, в неаппетитных желтых пятнах йода. Еще на ней был застиранный халат и серые резиновые тапки, которые здесь выдавали всем бесхозным больным.

По сравнению с ней Максим Вавилов чувствовал себя неприлично здоровым, неприлично высоким и неприлично жизнерадостным, как голландский огурец.

— Выписывают вас завтра, — сказал оперуполномоченный неприятным голосом. — Добро пожаловать в нормальную жизнь!"

"— Слава богу, — отозвалась свидетельница. — Как мне здесь надоело, если бы вы знали! Хотя и сестры, и доктора — отличные люди!

Он посмотрел ей в лицо. Нет, вроде не шутит и не прикидывается.

Поначалу ее сильно рвало — один раз даже при нем вырвало, когда он пришел «побеседовать», — и сиделка кричала на нее так, что даже у бывалого Максима уши сворачивались в трубочку, как осенние листья в костре.

— Что ты развела тута свинарник?! — кричала сестра милосердия. — Я тебе чего тута, нанималась убирать блевотину?! Давай, давай, вставай, небось не при смерти! Вставай и убирай за собой, ишь чего наделала! Я убирать не стану! Давай, поднимайся! Понаехали всякие, и на пол тута мне будут блевать! Вставай, кому говорят! Вона ведро, вона тряпка, с тобой в палате еще шестеро, они тута ни при чем, раз ты весь пол заблевала!.

Максим Вавилов тогда вытолкал добрую женщину взашей и собрал с пола лужицу, которая натекла из свидетельницы. Сама свидетельница тяжело дышала, и из-под синих век у нее выглядывала полоска глазного яблока, мутного, желтого, наводившего на Максима ужас.

В другой раз он приехал и обнаружил, что она лежит прямо на матрасе, без простыней и пододеяльников, прикрытая каким-то солдатским сукном, впоследствии оказавшимся одеялом.