В какой-то момент мы оказались по разные стороны баррикад. Я работала над обличающими политиков материалами, он — вдруг оказался тем самым купленным политиком. Но я была уже глубоко беременна…

— Значит, помолимся, чтобы они не договорились. Чтобы эта сила была на твоей стороне.

— А если — да?

Вздыхает.

— Самый худший исход любого расследования, это когда вышел сам на себя.

— Виктор Алексеевич?! — зажмуриваюсь я.

Набирает на телефоне номер, выходит в коридор.

— Вить, привет… Кажется, у нас проблема… Семейная. Дело в том, что… У Ивана есть крестница… Тико. Да-да… Есть крестница. Дочь его сослуживца. Ее мать оказалась у нас в программе. О-о-о… Не ори, пожалуйста! Я все понимаю…

Закрываю глаза. Фей-крестный у нас?

От нервов по щекам бегут слезы.

А если бы Литвина не случилось сейчас в моей жизни? Чем бы это закончилось для нас с Тико?

— Я всё понимаю, Вить. Но ведь ее просто раскатали. Она всего лишь защищала дочь. Да, я понимаю, что ты не можешь контролировать всех… Да, я сама предложила ее в программу, но… Все, ладно, я поняла. Вам, решающим судьбы мира сего, не до обиженных системой женщин, да. Вы только по терр-угрозам. Вопрос снимается, Виктор Алексеевич. Я сама… Только один нюанс… С каких пор наша контора занимается киднеппингом для давления на штатских? Мне кажется, это методы ""Мансуровых""… И последствия мы будем потом разгребать…

Возвращается.

— Трубку бросил? — уточняю я.

— Ага.

— И что теперь?

— Ждём.

— А он кто?

— В некотором роде — боженька.

— Да сколько ж их — этих темных божеств на мою голову?

— Не самый темный… Чай будешь? — щелкает кнопкой чайника за столом надзирателя.

— А можно?

— Пока что ещё — да. Тебе крепкий?

— Крепкий…

Открывает незапертую камеру, отдает мне чашку с чаем.

— Диме можно позвонить?

— Они сейчас очень заняты. У Тико серьезное мероприятие. Ответить не сможет.

— Какое? — дергаюсь, проливая на пальцы горячий чай.

Обследовав карманы пиджака, выбирает один из трёх телефонов. Включает.

Там несколько фото перед церковью.

Тико на руках у Ивана. В белом платье и платочке. Рядом с ними…

— Это тётя Димкина. Она — крёстная, Иван мой — крёстный.

— Оу… — беру в руки, разглядываю.

Вздрогнув оборачивается на приближающиеся шаги.

Быстро возвращаю телефон. И в открытую дверь кружку.

Но Виктор Алексеевич все равно видит наши махинации.

— Почему заключённый конвоируется и содержится не по уставу?! — рычание с порога. — Почему открыта камера?

— Виновата, — не очень виновато кается Зольникова.

— Выговор.

Проходится раздражённо до окна вдоль камер и обратно.

— Крестница, говоришь? А ну-ка покажи мне фотки с крестин.

— Мм… Пожалуйста, вот.

Поджимая губы, Диляра протягивает ему телефон.

Устало закатывает глаза.